?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В настоящей заметке представлен мой перевод очередной главы из книги Питера Бина, англоязычного переводчика и биографа Никоса Казандзакиса, под названием Kazantzakis: Politics of the Spirit, — одного из лучших биографически-литературоведческих трудов, посвящённых классику новогреческой литературы. В рамках этого журнала я уже публиковал свои переводы двух глав из этого монументального двухтомника, а именно: главу 1 первого тома («Почему Казандзакис не является политическим писателем») и главу 1 второго тома («Интерес Казандзакиса к фашизму и нацизму в 1930-х годах»). Найти эти переводы здесь можно по тегу «Политика духа».

Кроме того, поскольку представляемая в настоящем посте глава посвящена путевым заметкам Казандзакиса, считаю нелишним привести и список тех заметок писателя, которые я некогда перевёл и которые можно найти в моём журнале по тегу «Путевые заметки Казандзакиса»:


  • 3 фрагмента из сборника «Путешествуя по России» (о русской литературе, Толстом и Достоевском, а также «Россия распятая»);

  • 3 фрагмента из сборника «Путешествуя по Италии, Египту, Синаю и Пелопоннесу» («Тигрица-спутница», «Кавафис», «Муссолини»);

  • 2 фрагмента из сборника «Путешествуя по Японии и Китаю» («Японец-христианин», «Китайцы и смерть»);

  • 2 фрагмента из сборника «Путешествуя по Англии» («Разговор с одним молодым человеком» и «Фридрих Ницше»);

  • 3 фрагмента из сборника «Путешествуя по Испании» («Мадрид», «Толедо», «Унамуно»).

Какие-то из этих переводов сделаны совсем давно, и с тех пор я, разумеется, стал сильнее как переводчик и наверняка бы частично их переделал, но в отсутствие официальных изданий этих травелогов в России они хотя бы позволяют бегло ознакомиться с этим важным для Казандзакиса направлением его творчества.

Питер Бин, «Политика духа», том второй, глава вторая: «Путевые заметки» (Peter Bien, Kazantzakis: Politics of the Spirit, Volume 2, Chapter 2, Travel Writing)

перевод: kapetan_zorbas

Материалы касательно Испании и Пелопоннеса, что будут обсуждаться в следующих двух главах, естественно, почерпнуты из путевых заметок Казандзакиса. Потому нелишним здесь будет кратко обозначить достоинства Казандзакиса в этом жанре. О нём столько всего написано как о романисте, что можно и позабыть о том, что сами греки считали его сильной стороной именно путевые заметки — по крайней мере, до тех пор, пока иностранцы не начали убеждать греков, что тем стоит обратить внимание и на его романы. К 1946-му году — к моменту первого издания «Алексиса Зорбаса» в Греции — Казандзакис уже успел издать в Греции свои заметки о путешествиях по Испании, Италии, Египту, Синаю, России, Японии, Китаю и Англии. Они получили широкое признание, в отличие от «Аскетики», «Одиссеи» и пьес, что оставались известными лишь очень узкому кругу.

Казандзакис не оставлял жанр травелога на протяжении практически всей своей жизни, начиная с 1907-го года, когда он в возрасте двадцати четырёх лет регулярно слал материалы из Парижа в одну из афинских газет, и вплоть до 1956-го года, предпоследнего года его жизни, когда он переработал ряд своих травелогов для «Отчёта перед Эль Греко», романтизированной автобиографии. Кроме того, в 1957-м году он делал наброски нового травелога, посвящённого коммунистическому Китаю, дабы расширить уже опубликованную книгу, описывающую его посещение этой страны в 1935-м году, до прихода там к власти коммунистов. Хотя Казандзакис и любил путешествовать, основным его мотивом тут был всё же финансовый. Работа иностранным корреспондентом той или иной газеты была для него реальным источником дохода, наряду с написанием школьных учебников или энциклопедических статей, а также переводом иностранных литературных произведений на греческий язык. Потому он достаточно часто соглашался на разъезды, а именно: в Советский Союз в 1925-м; в Палестину и на Кипр в 1926-м, в том же году в Испанию и Италию, где он брал интервью у Примо де Риверы и Муссолини соответственно; в Египет и на Синай в 1927-м и в том же году снова в Советский Союз, где он с перерывами пробыл до начала 1929-го; в Испанию в 1932-м и 1933-м; в Японию и Китай в 1935-м; в охваченную войной Испанию в 1936-м, где он брал интервью у Франко и Унамуно; на Пелопоннес в 1937-м; в Англию в 1939-м; и наконец снова в Японию и Китай в 1957-м году — поездка, что завершилась его смертью в том же году.

Эти путешествия, как правило, служили материалом для газетных статей, что впоследствии были немного переработаны и изданы в нескольких томах под названием Traveling, большинство из которых ныне доступны в английском переводе — в частности, Japan-China (1963), Spain (1963), England (1965), Journey to the Morea (1965), Journeying: Travels in Italy, Egypt, Sinai, Jerusalem and Cyprus (1975) и Russia (1989).

[На русском языке официальных изданий этих травелогов не было. Список отдельных заметок из каждого тома, переведённых мной для этого блога, представлен выше. Путешествия по Морее и Кипру некогда были изданы в переводе Олега Цыбенко под названием «Греческий пейзаж», но в продаже эту книгу я видел только на территории Греции, в частности, в музее Казандзакиса — примечание kapetan_zorbas]

Нелишним будет рассмотреть вклад Казандзакиса в формирование этого жанра. Он не являлся его изобретателем, поскольку в Греции эта роль отводится Костасу Неархосу (1880-1953), главному редактору газеты Eleftheros Logos, который, начиная с 1919-го года, под псевдонимом Костас Уранис опубликовал множество статей на тему своих поездок по Европе. Некоторые из них были впоследствии изданы в виде книг — в частности, пятитомника под названием Travels. Хотя для Греции изобретателем этого жанра был Уранис, именно Казандзакис превратил травелог в разновидность искусства в греческой литературной традиции.

Как охарактеризовать эти пространные, крайне неоднородные травелоги? Главное, что о них нужно сказать, это то, что они «сочные». Под этим я подразумеваю, что хоть они и содержат неизбежные философские и аналитические моменты, такие элементы часто плавают в своего рода чувственном бульоне. «Я еду не познавать, — слегка раздражённо возразил Казандзакис одному своему другу, приближаясь к побережью Китая в 1935-м году, — я еду насытить пять своих чувств. Я, слава богу, не социолог, не философ или турист». Конечно, Казандзакис не был туристом, однако социологом и философом он всё-таки был и часто блестящим. Тем не менее, основная цель большинства его травелогов носила отнюдь не философский или аналитический характер — отобразить народ и окружающую его среду. Казандзакис начинает книгу о Японии и Китае своеобразным признанием:

«Когда-то, на заре юности, я стремился накормить свою голодную душу абстракциями. … Чем более бесплотным, лишённым запахов и звуков был заполнявший меня мир, тем больше мне казалось, что я восхожу на высочайшую вершину человеческого устремления. … И моим главным богом стал Будда. … Отринь пять своих чувств. Опустоши своё нутро…

Но как-то ночью мне приснился сон. … Я увидел пару губ без лица. …Они зашевелились, и послышался голос: «Кто твой бог?» — «Будда!» — не колеблясь ответил я, но губы снова зашевелились и молвили: «Нет. Эпаф».

Я вскочил. … Той ночью мои скитания окончились. Теперь я претворяю абстракции в плоть и тем питаюсь. Я осознал, что Эпаф, бог прикосновения, есть мой бог».

Неудивительно, что когда Казандзакиса ближе к концу жизни спросили, что повлияло на него больше всего, он ответил: «Грёзы и странствия» — странствия потому, что когда он отправлялся в другие страны, особенно в экзотические, восточные (которые он любил больше всего), он считал себя «животным, с пятью щупальцами [пятью чувствами], ласкающими мир». Или, если прибегнуть к другой метафоре, он видел в чужой стране «новый луг, на котором будут пастись пять моих чувств».

И речь здесь действительно идёт о пяти чувствах, а не только о зрении и слухе, — в частности, Казандзакис уделяет огромное внимание запахам. Вот, например, как он описывает Пекин:

«Позади остались цветущие акации. И тут на нас нахлынул жгучий, густой запах Китая. … зловоние нагретой солнцем мочи, прогорклой касторки и кислого людского пота. Наши ноги взбивают облака пыли; улицы, храмы и дома разлагаются, мёртвые вздымаются из земли могильными холмами, гниющая плоть Китая встаёт в горле и заполняет лёгкие».

Ни у одного другого писателя, пожалуй, не встретишь такого обилия потных подмышек! Не говоря уже о визуально выразительных метафорах, добавляющих зрительному образу нечто чрезвычайно осязаемое: например, «и на фоне золотисто-зелёного сумеречного неба крючковатая, поросшая травой пагода вздымается подобно гигантскому кактусу».

Но чувственность здесь не ради одной лишь самой себя. Как я уже отмечал, сочность путевых заметок Казандзакиса обусловлена своеобразным чувственным бульоном, приправленным аналитическими и философскими элементами. Вот описание Шанхая, иллюстрирующее этот момент и одновременно неявно указывающее, что привлекало Казандзакиса в Дальнем Востоке — а именно, качество прямо противоположное западным «добродетелям» производительности, организации и спешки, поскольку время — деньги: 

«От европейских улиц [Шанхая] по телу бегут мурашки, словно пробираешься сквозь джунгли. Лица белых напряжены, угрюмы, ненасытны. Гиены. В глазах их читается жестокость и торопливость. Они мечутся, взбираются по лестницам, стучатся в двери, раскланиваются, записывают цифры, звонят по телефону, рассылают телеграммы, делают дела. Это волки, что с наступлением ночи превращаются в свиней. Голодных зверей, объятых экстазом похоти».

Здесь интеллектуальные концепции плавают не столько в том, что я называю «чувственным бульоном», сколько в ядовитом колдовском вареве. Но результат прежний: нечто созвучное Эпафу, богу прикосновения.

Схожую функцию выполняют метафоры, преображающие аналитический материал. Например, рассуждения о сложности объединения многочисленных противоречий Востока в некий более высокий синтез Казандзакис заканчивает трансформацией этой интеллектуальной абстракции в чувственную частность. Чтобы достичь этого синтеза, пишет он, нужно «найти тот таинственный путь, которым следуют восточные моллюски, претворяющие свою болезнь в прекрасную жемчужину».

Другой приём, к которому часто прибегает Казандзакис, это использование собеседника в качестве средства передачи собственных идей. При таком подходе идеи или факты снова купаются в чём-то чувственном — личностных качествах или манерах предполагаемого оратора — а не излагаются простым перечислением данных. Когда Казандзакису хочется поговорить, например, о японской религии, он вводит в качестве собеседника японца-христианина по имени Каваяма, и события развиваются по следующему сценарию:

«И вдруг молния озарила мой разум. Всё прояснилось …

— Каваяма-сан, да вы же христианин! — воскликнул я, не в силах сдержаться.

Японец улыбнулся, с блаженством закрыл глаза и перекрестился.

Я обрадовался. Мне доводилось видеть Христа в самых разных частях света … А сейчас настал миг мне полюбоваться Сыном Марии, одетым в кимоно ...

— Мне казалось, — сказал я, — что естественной религией японцев является синтоизм, поклонение предкам ... Так как же сейчас вашими душами овладела религия, которая … переносит все надежды человека из этого мира в мир иной?

Каваяма-сан закрыл глаза, словно погрузившись в глубокое раздумье. Затем открыл их, улыбнулся и сказал:

— Душа японца разом и проста, и запутанна … вам следует держать в уме некоторые из отличительных черт этой души. В первую очередь, вот какие:

1. Душа японца очень легко перенимает иностранные идеи.
2. Но перенимает их не рабски, а скорее растворяет в себе …
3. Растворив и усвоив, она приводит их в гармонию со всеми своими предыдущими идеями.

Нас, японцев, христианство привлекает не своей идеологией, этикой или церемониями. Оно нас привлекает потому, что в его основе лежит жертвенность ... И японец снова сделал похожий на харакири жест, причём с такой страстью и выразительностью, что я отдёрнул назад голову, дабы меня не забрызгало его внутренностями».

Мы можем быть совершенно уверенны, что в действительности такого разговора никогда не происходило. Казандзакис в своих путевых заметках действует как романист, изобретая людей и ситуации, дабы сделать свой материал подходящим для Эпафа.

Особенно часто он прибегает к этому приёму в своих статьях про Советский Союз. Например, заметку под названием «Россия распятая» он начинает так: «Как-то раз я и один мой друг из Европы удрали с какого-то коммунистического собрания». Иными словами, он вводит собеседника с первой же строчки, что облегчает ему задачу обрисовать противоречие между идеальным и реальным Советским Союзом:

«Эй, товарищ, — окликнул я его, — ты будто выходишь из преисподней … О чем ты размышляешь?

— Мне отвратительны люди! — вот о чем я размышляю. Идея обесценивается, как только соприкоснется с людьми … как только [она] спускается на улицы, становится публичной — она красится, кокетничает, ласкается, являя собой лишь брюхо и матку … 

— Что для тебя Идея, товарищ? Покрытая паутиной старая дева в твоей голове?

— Лучшей ей умереть в чистоте, нежели превратиться в блудницу …»

Собеседник затем на двух страницах распространяется о том, как Советы запятнали чистую идею коммунизма, после чего Казандзакис — ещё на двух страницах — парирует своей концепцией метакоммунизма. Вся дискуссия получается живой и яркой благодаря введению собеседника. Мы можем быть совершенно уверенны, что ни один из реальных европейских друзей Казандзакиса никогда не говорил ничего подобного, вроде «она красится, кокетничает, ласкается, являя собой лишь брюхо и матку».

Диалог о советском коммунизме подводит меня к финальному аспекту путевых заметок Казандзакиса, который я бы хотел обсудить и которого невозможно избежать, говоря о греческой литературе, а именно политике. После 1922-го года Казандзакис в своих воззрениях был определённо левым — например, в ходе гражданской войны он поддерживал Демократическую армию — хотя коммунистом не был никогда, чего, кажется, не понимал в Греции никто, за исключением самих греческих коммунистов. Его позиция, как мне кажется, отличалась скорее негативным, нежели позитивным характером: явно негативным в отношении меркантильного, капиталистического, рассудочного Запада и неявно более позитивным в отношении духовных, чувственных, нерассудочных ценностей, которые он называл метакоммунизмом и связывал с Востоком. Как бы то ни было, возвращаясь к его путевым заметкам, я всегда задавался вопросом, был ли он столь же легковерен, как некоторые другие левые самых разных национальностей — те, что не увидели в сталинской России или маоистском Китае ничего кроме прогресса, равенства и счастья. Этот вопрос начал занимать меня ещё больше после слов одного моего знакомого, Джонатана Мирского, азиатского корреспондента ряда лондонских газет, который удивил всех нас, что знали его как крайне левого, своим признанием, что высшие чины Советского Союза и Китая в беседах с иностранными журналистами никогда не говорили ничего, кроме лжи, и показывали последним заводы, крестьянские хозяйства, школы и тому подобное, что были организованы специально для таких визитов. По правде говоря, я рад тому, что Казандзакис не успел написать вторую книгу о Китае, посвящённую сравнению ситуации в стране при коммунистах с тем ужасом, что он застал в 1935-м году, поскольку наброски к этой книге показывают одни лишь его симпатии, с пометками вроде «всеобщая жажда правды, мирный народ, эмансипация китаянки … равные с мужем права … прежде: грязь, эпидемии, сточные канавы … теперь: чистые улицы, никаких эпидемий … нет нищих, [и даже] система реформ: … нет больше принуждения, лишь обучение и убеждение. Когда государственный закон не принимается людьми, они его меняют». Несомненно, такая книга — по крайне мере, с позиции наших дней — выставила бы его наивным.

Однако, взвесив все за и против, можно прийти к выводу, что Казандзакис отнюдь не был столь наивен, особенно в отношении советского коммунизма. Хотя он некогда и произнес пламенную речь о достижениях Советского Союза, он также сделал несколько поистине пророческих высказываний — во всяком случае, кажущихся таковыми сегодня — заявив, например, что русский коммунизм, считающийся смертельным врагом капитализма, на самом деле силится достичь «гипертрофированного американизма». Иными словами, советский коммунизм был не началом чего-то нового, а последней вспышкой, как он считал, чего-то старого: «Ему присущи все симптомы конца: сплошной материализм, чрезмерная логика, беспощадное препарирование всего, что выходит за пределы пяти чувств, обожествление практических целей».

Казандзакис поддержал коммунизм, когда Первая мировая война, а затем и катастрофическое поражение Греции в Малой Азии в 1922-м году убедили его, что буржуазно-капиталистическая цивилизация пришла в упадок, тогда как носителями будущего ренессанса выступают «варварские» народы Ближнего и Дальнего Востока. Однако к 1929-му году он пересмотрел свою оценку в отношении России, тем самым явив собой один из самых первых и наиболее интересных примеров идейного разочарования. В большевизме его беспокоила не угроза Западу, но скорее имитация им Запада. Его разочарование ещё более интересно тем, что он не отринул коммунизм, дабы защитить буржуазный порядок, как и не исполнился вселенской горечи подобно Александру Солженицыну, провозгласившему Запад и Восток равно отвратительными. Вместо этого он остался «метакоммунистом», убеждённым, что из материалистического коммунизма может вызреть нечто совершенно не-материалистическое и потому лучшее. Он также разделял позицию, которую можно назвать «гомеопатической», провозглашая, что раз советский коммунизм являет собой болезнь, то пусть этой болезни будет больше, а не меньше, дабы пациент мог войти в криз и затем исцелиться — или же умереть.

Все эти размышления впервые появляются в его путевых заметках о России и впоследствии обобщены в романе «Тода-Раба». Таким образом, хоть изначальным мотивом согласия Казандзакиса на различные командировки часто выступали деньги, ему, как правило, удавалось найти для многочисленных полученных впечатлений и увиденных картин применение в своём творчестве — так, впечатления от поездки в Палестину послужили материалом для «Последнего Искушения», от поездки в Китай — для «Сада камней», от поездки на Синай — для «Одиссеи» и т.д. Но, возможно, лучше всего его травелоги послужили для «Отчёта перед Эль Греко», где они представлены в переработанном виде и потому, в сравнении с теми заметками, что изданы в различных сборниках, органически укладываются в некое художественное целое — а именно жизнь Казандзакиса, какой, как ему грезилось, она могла бы быть.

перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2019
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner