?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Творчество Эсхила запечатлело афинское государство в момент его подъёма и осознания собственных сил. На середину же V в. до н.э. приходится расцвет этого государства, возможно, беспрецедентный в истории человечества и заслуживающий отдельного рассмотрения. Если совсем коротко, то процентов так на девяносто всего того, что и поныне ассоциируется с Грецией и породило международную эллинофилию, восходит именно к Афинам и именно к нескольким десятилетиям V в. до н.э. Недостижимые во многих странах и поныне общественные порядки, когда законодательная власть принадлежала всем свободным гражданам полиса, каждый из которых, помимо участия в народном собрании, на протяжении своей жизни избирался посредством жребия на различные надзорные должности, ответственные за правопорядок, коммунальное хозяйство, состояние государственных учреждений, вроде портов, тюрем и т.д., обусловили формирование совершенно иного уровня самосознания и раскрепощение интеллектуального потенциала человека, что в свою очередь привело к невиданным успехам в искусстве. Строительство знаменитого архитектурного ансамбля на афинском акрополе (Иктин, Калликрат, Фидий), зарождение исторической традиции (Геродот), появление полноценных философских школ совершенно светского характера (Протагор) – все эти вершины человеческого разума пришлись на поразительно короткий отрезок времени, который вошёл в историю как  «век Перикла», названный так по имени лидера Афин эпохи их взлёта, человека, что окружил себя наиболее выдающимися современниками из самых разных сфер. В ближний круг Перикла входили и Фидий, и Геродот, и Протагор, а также Софокл – возможно, наиболее выдающийся драматург вплоть до момента появления на театральной сцене Шекспира.

Фигура Софокла поистине монументальна и сама по себе является замечательным олицетворением той великой цивилизации. Подлинный новатор театрального искусства, увеличивший число актёров до трёх (мы ещё увидим, насколько это способствовало усилению динамики по сравнению с Эсхилом), а состав хора от 12 до 15 человек. Софоклу также приписывается введение декораций и усовершенствования музыкального оформления, т.е. драматург держал в уме не только поэтическую и смысловую составляющую, но и впечатляющую аудио-визуальную часть, именно поэтому увидеть в современных театрах постановки по мотивам трагедий Софокла – самое обычное дело, в отличие от остальных древнегреческих драматургов. Но в афинском полисе в эпоху Перикла не существовало одной строго-настрого закреплённой за индивидуумом профессии, потому литератор Софокл в разные годы жизни избирался и одним из десяти стратегов (руководителей афинской внешней и внутренней политики), и главой коллегии казначеев, что подразумевало его безукоризненную репутацию и честность. Словом, совершенный человек из максимально близкой к совершенству исторической эпохи, крах которой Софоклу к тому же посчастливилось не застать. И один из совершенных драматургов, чьего «Царя Эдипа» многие со времён Аристотеля и до наших дней величают совершенной трагедией.

               Блажен Софокл. Он прожил жизнь и долгую,

               И счастьем полную. И умер праведным.

               Трагедий много написал прекраснейших.

               Скончался мирно он, беды не ведая.

(современник Софокла, комический поэт Фриних)

В настоящей заметке рассматриваются те две трагедии Софокла, которые не только представляются у него самыми удачными, но – возможно, именно поэтому – до сих пор ставятся в театрах по всему миру, а также регулярно экранизируются. 

***

ЦАРЬ ЭДИП


Этот один из самых расхожих в мировой литературе сюжетов в наши дни основательно затуманен наследием Фрейда, в результате чего мифическая история проклятого царя Фив часто рассматривается через призму некоей сексуальности – осмысление, весьма распространённое в нашу одержимую взаимоотношениями полов эпоху, но совершенно невозможное для софокловских времён. Потому весьма нелишним будет не только подробно разобрать сюжет этой во всех отношениях великой трагедии, но и проследить за истоками лежащего в её основе предания, что, подобно легенде о мрачном роде Атридов, является ключевым для древнегреческой литературы.

Первые упоминания о постигшей правителя Фив трагедии встречаются ещё у Гомера, где сошедший в царство мёртвых Одиссей видит мать-жену Эдипа (у Гомера она именуется Эпикастой):

Вслед за Мегарой предстала Эдипова мать Эпикаста;
Страшно преступное дело в незнанье она совершила,
С сыном родным, умертвившим отца, сочетавшися браком.
Скоро [примечание мое] союз святотатный открыли бессмертные людям.
Гибельно царствовать в Кадмовом доме, в возлюбленных Фивах
Был осужден от Зевеса Эдип, безотрадный страдалец,
Но Эпикаста Аидовы двери сама отворила:
Петлю она роковую к бревну потолка прикрепивши,
Ею плачевную жизнь прервала; одинок он остался…

У Гомера нет никаких указаний на наличие у Эдипа с Эпикастой общих детей, хотя бы потому что роковая ошибка раскрылась достаточно быстро, равно как и на самоослепление героя. В последующих литературных произведениях, т.н. киклических поэмах, у Эдипа уже появляются дети (Полиник, Этеокл, Антигона и Исмена), которые однако были рождены им совсем в другом браке. Ряд исследователей полагают, что первым, кто отступил в этом отношении от традиционной версии, развив мотив рождения детей Эдипа от кровосмесительного брака, был Эсхил. Впрочем, последний писал трилогиями со сквозным сюжетом, и до нас дошло лишь окончание истории («Семеро против Фив»), повествующее о междоусобной вражде Полиника с Этеоклом. Как мы уже не раз отмечали, каждый древнегреческий литератор  интерпретировал древние сказания согласно царившим вокруг него общественным веяниям и запросам, потому можно с большим основанием утверждать, что та часть трилогии Эсхила, что была посвящена именно Эдипу, имела не слишком много общего с трагедией Софокла. В качестве небольшой иллюстрации: у Софокла Этеокл ничем не отличается от своего брата в плане эгоизма, равнодушия к отцовской судьбе и жажде власти, тогда как у Эсхила, лично участвовавшего в отражении нависшей над Элладой персидской угрозы, это мужественный и рассудительный защитник города от нашествия интервентов.

И ещё один момент, могущий сбить современного читателя с толку: в отличие от трилогий Эсхила, чьи составляющие связаны между собой единством сюжета, каждая из сохранившихся трагедий Софокла является вполне законченным произведением. В отечественной книгоиздательской традиции софокловский корпус, посвящённый Эдипу, выстраивают по хронологии повествования: «Царь Эдип», «Антигона» и «Эдип в Колоне». Но здесь необходимо иметь в виду, что Софокл мало того, что отошёл от эсхиловской традиции единства сюжета в трилогиях, но и писал указанные трагедии в совершенно ином порядке (разница между каждой из них составляет не один десяток лет), держа в уме всякий раз совершенно иные окружающие его реалии, потому одни и те же персонажи в указанных трагедиях часто совершенно различны: Эдип в «Царе Эдипе» мало похож на «Эдипа в Колоне», а не притязающий на власть беспечный гедонист Креонт в «Царе Эдипе» совершенно непохож на деспота в «Антигоне». Т.е. у Софокла нет никакого единого фиванского цикла, и каждая из трёх его трагедий, посвящённых этому циклу, преследует разные художественные цели.

***

Непреходящая популярность «Царя Эдипа» не в последнюю очередь обуславливается структурой этого произведения, отвечающей канону единства времени, места и действия в последующей театральной традиции. Аристотель, считавший эту трагедию Софокла своеобразным эталоном, следующим образом отстаивает указанную структуру в своей «Поэтике»:

«Поэтому, кажется, ошибаются все те поэты, которые создали “Гераклеиду”, “Тезеиду” и подобные им поэмы. Они думают, что так как Геракл был один, то отсюда следует, что и фабула о нем едина. А Гомер, который и в прочих отношениях отличается от других поэтов, и тут, как кажется, правильно посмотрел на дело [благодаря какой-нибудь теории, или своим природным дарованиям]. Создавая “Одиссею”, он не изложил всего, что случилось с его героем, напр., как он был ранен на Парнасе, как притворился помешанным во время сборов в поход. Ведь ни одно из этих событий не возникало по необходимости или по вероятности из другого. Он сгруппировал все события “Одиссеи”, так же как и “Илиады”, вокруг одного действия».

Словом, никаких лишних, избыточных и не относящихся к конкретной ситуации деталей. Метод Софокла в «Царе Эдипе» восходит именно к гомеровским приёмам: не сделать из своего произведения летописное повествование о жизни и трагедии героя, но достичь поставленных художественных целей в рамках одного-единственного эпизода. И таким эпизодом по воле драматурга становится разразившийся в Фивах, где Эдип правит уже пятнадцать лет, мор. К царю приходят местные старейшины и жрецы, ибо весь город «фимиамом наполнен, и моленьями, и стоном»:

Наш город, сам ты видишь, потрясен
Ужасной бурей и главы не в силах
Из бездны волн кровавых приподнять.
Зачахли в почве молодые всходы,
Зачах и скот; и дети умирают
В утробах матерей. Бог огненосец –
Смертельный мор – постиг и мучит город.

Как мы уже не раз отмечали, за каждой из великих трагедий, на первый взгляд, написанных на одни и те же вечные для Древней Греции сюжеты, всегда стояли предельно конкретные политические и общественные события, современные драматургу. В каждой из сохранившихся трагедий Эсхила очевидна подоплека греко-персидских войн; большинство же трагедий Софокла написаны в век Перикла, потому разразившийся в «Царе Эдипе» мор вполне может представлять собой отсылку к совершенно катастрофической эпидемии то ли сыпного тифа, то ли чумы, выкосившей в Афинах в самый разгар Пелопонесской войны до четверти населения города, включая самого Перикла. 

Жертв по граду не исчислить.
Несхороненные трупы,
Смерти смрад распространяя,
Неоплаканы лежат.
Жены меж тем с матерями седыми
Молят, припав к алтарям и стеная,
Об избавленье от тягостных бед.

Много лет назад Эдип уже спас Фивы от страшного Сфинкса (в греческой традиции – женского пола), за что и заполучил верховную власть и прилагаемую к ней вдовствующую царицу, но от этого мнимого баловня судьбы требуют явить новое чудо:

За прошлое «спасителем» ты назван.
Да не помянем впредь твое правленье
Тем, что, поднявшись, рухнули мы вновь.
Восстанови свой город, – да стоит он
Неколебим!

Но терзающийся заботой о вверенном ему городе Эдип уже принял самые что ни на есть действенные меры: отправил брата царицы Креонта за советом к дельфийскому оракулу. Как только хор заканчивает свои причитания вернувшийся из Дельф Креонт оглашает волю Аполлона, и я здесь не могу удержаться от длинной цитаты:

Креонт
Изволь, открою, что от бога слышал.
Нам Аполлон повелевает ясно:
«Ту скверну, что в земле взросла фиванской,
Изгнать, чтоб ей не стать неисцелимой».

Эдип
Каким же очищеньем? Чем помочь?

Креонт
«Изгнанием иль кровь пролив за кровь, –
Затем, что град отягощен убийством».

Эдип
Но чью же участь разумеет бог?

Креонт
О царь, владел когда‑то нашим краем
Лай, – перед тем, как ты стал править в Фивах.

Эдип
Слыхал, – но сам не видывал его.

Креонт
Он был убит, и бог повелевает,
Кто б ни были они, отмстить убийцам.

Эдип
Но где они? В каком краю? Где сыщешь
Неясный след давнишнего злодейства?

Креонт
В пределах наших, – он сказал: «Прилежный
Найдет его, но не найдет небрежный».

Эдип
Но дома у себя, или на поле,
Или в чужом краю убит был Лай?

Креонт
Он говорил, что бога вопросить
Отправился и больше не вернулся.

Эдип
А из тогдашних спутников царя
Никто не даст нам сведений полезных?

Креонт
Убиты. Лишь один, бежавший в страхе,
Пожалуй, нам открыл бы кое‑что.

Эдип
Но что? Порой и мелочь много скажет.
Когда б лишь край надежды ухватить!

Креонт
Он говорил: разбойники убили
Царя. То было дело многих рук.

Эдип
Но как решились бы на то злодеи,
Когда бы здесь не подкупили их?

Креонт
Пусть так… Но не нашлось в годину бед
Отмстителя убитому царю.

Эдип
Но если царь погиб, какие ж беды
Могли мешать разыскивать убийц?

Креонт
Вещунья‑сфинкс. Ближайшие заботы
Заставили о розыске забыть.

Эдип
Все дело вновь я разобрать хочу.
К законному о мертвом попеченью
Вернули нас и Аполлон и ты.
Союзника во мне вы обретете:
Я буду мстить за родину и бога.
Я не о ком‑нибудь другом забочусь, –
Пятно снимаю с самого себя.
Кто б ни был тот убийца, он и мне
Рукою той же мстить, пожалуй, станет.

В самом деле, ни одного лишнего слова! Ничего похожего в плане информационной плотности повествования ни у одного литератора до Софокла попросту не найти. Уже сам пролог «Царя Эдипа» сулит зрителю (или читателю) невероятно динамичную и фактически детективную историю. При этом прекрасно согласующуюся с законами жанра, ибо по Аристотелю:

«…трагедия есть изображение не людей, а действий и злосчастия жизни. А счастье и злосчастье проявляется в действии, и цель трагедии (изобразить) какое-нибудь действие, а не качество. Люди по их характеру обладают различными качествами, а по их действиям они бывают счастливыми или, наоборот, несчастными. Ввиду этого поэты заботятся не о том, чтобы изображать характеры: они захватывают характеры, изображая действия».

В наш век этот канон легко оспорить, но не будем забывать о масках, скрывавших в древнегреческом театре лица актёров и потому здорово ограничивающих передачу индивидуальных черт. Но даже при таком каноне «Царь Эдип» демонстрирует свою уникальность, ибо никогда прежде, да и в любых других трагедиях Софокла ещё не было столь отчётливо главного героя, являющегося бесспорным центром произведения и пребывающего со зрителем от самого начала представления и до самого его конца.

***

Итак, завязывается подлинно детективная история, и Эдип начинает расследование:

Кто знает человека, чьей рукой
Был умерщвлен когда то Лай, тому
Мне обо всем сказать повелеваю.
А если кто боится указать
Сам на себя, да знает: не случится
Худого с ним, лишь родину покинет.
А ежели убийца чужестранец
И вам знаком, – скажите. Награжу
Казною вас и окажу вам милость.

Но свидетелей преступления не обнаруживается, потому Эдипу не остаётся ничего иного, кроме как послать за хоть и слепым, но вещим старцем Тиресием, который однако явно смущается при просьбе царя указать на разыскиваемого убийцу:

Увы! Как страшно знать, когда от знанья
Нет пользы нам!
… Уйти дозволь. Отпустишь, – и нести
Нам будет легче каждому свой груз.

Молчание явно что-то скрывающего Тиресия приводит Эдипа в ярость:

Я гневаюсь – и выскажу открыто,
Что думаю. Узнай: я полагаю,
Что ты замешан в деле, ты – участник,
Хоть рук не приложил, а будь ты зряч,
Сказал бы я, что ты и есть убийца.

От подобного серьёзного обвинения не выдерживает уже Тиресий:

Вот как? А я тебе повелеваю
Твой приговор исполнить – над собой,
И ни меня, ни их не трогать, ибо
Страны безбожный осквернитель – ты!

В этом выпаде Эдип видит козни своего шурина Креонта и потому обрушивается на слепоту пророка, подкрепляя её неотразимым и поныне доводом, что критика власть предержащего может быть обусловлено исключительно подкупом критикующего и его корыстными мотивами:

О деньги! Власть! О мощное орудье,
Сильней всех прочих в жизненной борьбе!
О, сколько же заманчивости в вас,
Что ради этой власти, нашим градом
Мне данной не по просьбе, добровольно,
Креонт, в минувшем преданный мне друг,
Подполз тайком, меня желая свергнуть,
И подослал лукавого пророка,
Обманщика и плута, что в одной лишь
Корысти зряч, в гаданьях же – слепец!
Когда, скажи, ты верным был пророком?
Скажи мне, ты от хищной той певуньи
Избавил ли сограждан вещим словом?
Загадок не решил бы первый встречный, –
К гаданиям прибегнуть надлежало.
Но ты не вразумился птиц полетом,
Внушением, богов. А я пришел,
Эдип невежда, – и смирил вещунью,
Решив загадку, – не гадал по птицам!

В ответ на слова слепого прорицателя Эдип, горделиво припомнив свои прошлые подвиги, обвиняет прорицателя в слепоте интеллектуальной… Как видно, этот недуг слишком часто поминается в трагедии, чтобы быть лишь простым физическим недостатком. Нет, это своего рода чеховское ружьё, что обязательно выстрелит в финале. В том же ключе можно рассматривать и возражения Тиресия на упрёки Эдипа, в которых собственно сюжет трагедии раскрывается ещё до её фактической середины:

Мою ты слепоту коришь, но сам
Хоть зорок ты, а бед своих не видишь –
Где обитаешь ты и с кем живешь.
Ты род свой знаешь? Невдомек тебе,
Что здесь и под землей родным ты недруг
И что вдвойне – за мать и за отца –
Наказан будешь горьким ты изгнаньем.
Зришь ныне свет – но будешь видеть мрак.
Найдется ли на Кифероне место,
Которое не огласишь ты воплем,
Свой брак постигнув – роковую пристань
В конце благополучного пути?
Не чуешь и других ты бедствий многих:
Что ты – и сын, и муж, и детям брат!..

Гнев взбешённого Эдипа, увидевшего в этих пророчествах заговор со стороны шурина, пытается смягчить его жена Иокаста, убеждая мужа в невиновности Креонта и бесплотности любых пророчеств:

Меня послушай: из людей никто
Не овладел искусством прорицанья.
Тебе я краткий довод приведу:
Был Лаю божий глас, – сама не знаю,
От Феба ли, но чрез его жрецов, –
Что совершится рок – и Лай погибнет
От нашего с ним сына, а меж тем,
По слуху, от разбойников безвестных
Он пал на перекрестке трех дорог.
Младенцу ж от рожденья в третий день
Отец связал лодыжки и велел
На недоступную скалу забросить.
Так Аполлон вещанья не исполнил,
Не стал отцеубийцей сын, погиб
Лай не от сына, а всю жизнь боялся!
Меж тем о том пророчества гласили.

И здесь наглядно проявляется один из фирменных приёмов Софокла-драматурга: то, что сочувствующим персонажем подразумевается как облегчение, объекту сочувствия несёт лишь новые муки. Иокаста своей историей хочет успокоить мужа, но тем самым зарождает в душе последнего новые сомнения и направляя его в своём расследовании на новый путь:

Эдип
О, как мне слово каждое твое
Тревожит душу и смущает сердце!

Иокаста
Какой себя терзаешь ты заботой?

Эдип
Мне кажется, сказала ты, что Лай
Убит на перекрестке трех дорог?

Иокаста
Таков был слух, так говорят и ныне.

Эдип
А где то место? Где случилось это?

Иокаста
Зовется край Фокидой, три дороги
Там сходятся – из Давлии и Дельф.

Эдип
А много ли годов прошло с тех пор?

Иокаста
Да незадолго перед тем, как власть
Ты принял здесь, оповестили город.

Эдип
О Зевс! Что ты судил со мною сделать?

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2019
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner