?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Теперь черёд начинающего что-то подозревать Эдипа поделиться и своей историей. Как и положено в древнегреческой драматургии, полные «экшна» эпизоды передаются косвенным образом – через рассказ очевидца. Отметим также, что необходимость передачи сведений о прошлой жизни Эдипа решена в трагедии посредством небольшого «флэшбека» – благодаря такому нелинейному приёму остаётся неизменным отстаиваемое Аристотелем единство места, времени и действия, столь важное и для жанра детектива.

Кому ж еще открыться мне, жена,
В моей беде? Итак, узнай: отцом
Мне был Полиб, коринфский уроженец,
А мать – Меропа, родом из дорян.
И первым я в Коринфе слыл, но случай
Произошел, достойный удивленья,
Но не достойный гнева моего:
На пире гость один, напившись пьяным,
Меня поддельным сыном обозвал.
…Пошел я в Дельфы. Но не удостоил
Меня ответом Аполлон, лишь много
Предрек мне бед, и ужаса, и горя:
Что суждено мне с матерью сойтись,
Родить детей, что будут мерзки людям,
И стать отца родимого убийцей.
Вещанью вняв, решил я: пусть Коринф
Мне будет дальше звезд, – и я бежал
Туда, где не пришлось бы мне увидеть,
Как совершится мой постыдный рок.
Отправился – и вот пришел в то место,
Где, по твоим словам, убит был царь.
Тебе, жена, я расскажу всю правду.
Когда пришел я к встрече трех дорог,
Глашатай и старик, как ты сказала,
В повозке, запряженной лошадьми,
Мне встретились. Возница и старик
Меня сгонять с дороги стали силой.
Тогда возницу, что толкал меня,
Ударил я в сердцах. Старик меж тем,
Как только поравнялся я с повозкой,
Меня стрекалом в темя поразил.
С лихвой им отплатил я. В тот же миг
Старик, моей дубиной пораженный,
Упал, свалившись наземь, из повозки.
И всех я умертвил… И если есть
Родство меж ним… и Лаем…

Впрочем, несмотря на открывшиеся в деле новые обстоятельства, пока что Эдип считает себя лишь убийцей первого мужа Иокасты и пугается только перспективе изгнания из Фив:

Убежать бы мог…
Но мне нельзя к родителям вернуться,
В мой край родной: вступить придется там
В брак с матерью и умертвить отца,
Полиба, кем рожден я и воспитан.

Эдип посылает за единственным выжившим в той стычке слугой Лая, который, узнав, что власть в Фивах после смерти Лая досталась Эдипу, умолил царицу отправить его загород пастухом. Для Эдипа эта очная ставка очень важна, ибо:

Ведь рассказал он, что царя убили
Разбойники… Так если подтвердит,
Что было много их, – убил не я.
Не может ведь один равняться многим.
А если скажет, что один, то явно
Ложится преступленье на меня…

А хор тем временем заводит роковое:

Дай, Рок, всечасно мне блюсти
Во всем святую чистоту
И слов и дел, согласно мудрым
Законам, свыше порожденным!

В связи с немеркнущей славой Софокла как крупнейшего художника и основоположника трагедии в современном понимании этого слова его творчество получило несчётное число осмыслений, в том числе и современных, нередко опровергающих ставшее классическим (а оттого скучным) толкование «Царя Эдипа» как трагедии рока. Но не заметить всевластие Фатума в этом произведении на деле невозможно, ибо какие бы усилия не предпринимал Эдип на протяжении своей жизни, дабы избегнуть страшного пророчества, все человеческие усилия – его и сочувствующих ему спутников – идут прахом. Вот в разгар расследования в Фивы прибывает вестник из родного Эдипу Коринфа: после смерти Полиба коринфяне хотят сделать своим правителем его сына Эдипа. В Фивах же Эдип – тиран, но это в до-демократическую эпоху отнюдь не оскорбление, а всего лишь констатация того факта, что царская власть досталась ему не наследным путём (собственно, название этой трагедии в оригинале Οιδίπους Τύραννος, т.е. «Тиран Эдип»). В свете, на первый взгляд, несбывшегося пророчества весть о смерти своего якобы отца Эдип воспринимает с облегчением:

Увы! К чему нам было чтить, жена,
Полеты птиц и жертвенник пифийский,
Провозгласившие, что суждено мне
Отца убить родного? Вот он – мертвый
Лежит в земле, – а я не прикасался
К мечу.

Вторит ему и Иокаста, которая теперь даже позволяет себе усомниться в наличии каких-то сверхъестественных сил:

Чего бояться смертным? Мы во власти
У случая, предвиденья мы чужды.
Жить следует беспечно – кто как может…

Но за кратким мигом облегчения неминуемо следует расплата. Коринфский вестник, заслышав опасения Эдипа касательно страшного пророчества, немедленно спешит успокоить своего будущего царя:

Тогда тебя избавлю я, владыка,
От страха – я недаром добрый вестник.

И снова эмоциональное воздействие достигается Софоклом за счёт этого головокружительного контраста: когда величайшая радость от величайшего несчастья отделена лишь случайными словами случайного человека, а номинально добрая весть оказывается страшной насмешкой Судьбы, бежать от которой бесполезно. И здесь долгие и обстоятельные монологи заканчиваются: развязка этого хоть и древнего, но настоящего детектива оказывается чрезвычайно динамичной, не в последнюю очередь благодаря коротким, рубленым и ёмким фразам:

Вестник
Родителей бежишь? Боишься скверны?

Эдип
Да, это, старец, это страшно мне.

Вестник
Сказать по правде, страх напрасен твой.

Эдип
Но как же, если я от них родился?

Вестник
Затем, что не в родстве с тобой Полиб.

Эдип
Что ты сказал? Полиб мне – не отец?

Вестник
Такой же он тебе отец, как я.

Эдип
Ты для меня – ничто, а он родитель!

Вестник
Ни он тебя не породил, ни я.

Эдип
Но почему ж меня он сыном звал?

Вестник
Из рук моих тебя он принял в дар.

Эдип
И так любил, из рук приняв чужих?

Вестник
Да, потому что сам он был бездетен.

Эдип
А ты купил меня или нашел?

Вестник
Нашел в лесу, в ущелье Киферона.

Эдип
А почему ты в тех местах бродил?

Вестник
Поставлен был стада пасти в горах.

Эдип
Так ты пастух, батрак наемный был?

Вестник
Я был твоим спасителем, мой сын.

Эдип
Но отчего же я тогда страдал?

Вестник
Свидетели – лодыжки ног твоих.

Эдип
Увы! Что вспоминать о старом горе?

Вестник
Я развязал проколотые ноги.

Эдип
О боги! Кто ж преступник? Мать? Отец?

Вестник
То знает лучше давший мне тебя.

Эдип
Ты получил меня, не сам нашел?

Вестник
Мне передал тебя другой пастух.

Эдип
А кто он был? Сказать, наверно, сможешь?

Вестник
Он, помнится, слугой назвался Лая.

Эдип
Не прежнего ль фиванского царя?

Вестник
Да, у царя служил он пастухом.

Поскольку в расследовании Эдипу уже попадал в поле зрения некий пастух, верно служивший Лаю, вряд ли это может быть простым совпадением. Царь громогласно требует найти и привести сюда этого проклятого пастуха, на что, очевидно, всё уже понявшая Иокаста восклицает: «Несчастный! О, не узнавай, кто ты!» Но софокловские герои – люди принципа или же, по определению Аристотеля, который приписывает это самому Софоклу, люди, какими они должны быть. Пусть рухнет мир, но кредо героя останется непоколебимым. Эдип уже и сам прекрасно понимает, к каким выводам ведёт предпринятое им расследование, но не может не довести это расследование до конца, а сила его духа лишь подпитывает ту горделивость, с которой он произносит:

… Я
Узнать хочу свой род – пусть он ничтожен!
А ей [Иокасте] в ее тщеславье женском стыдно,
Наверное, что низко я рожден.
Я – сын Судьбы, дарующей нам благо,
И никакой не страшен мне позор.
Вот кто мне мать! А Месяцы – мне братья:
То вознесен я, то низринут ими.
Таков мой род – и мне не быть иным.
Я должен знать свое происхожденье.

Приходит пастух, и Эдип устраивает ему очную ставку с вестником, в ходе которой показания последнего пастухом подтверждаются, а сцена исполнена ещё большего динамизма из-за участия в ней троих актёров. Пастух лишь наотрез отказывается отвечать на вопрос, кем же был этот младенец. И лишь после угроз физического принуждения разглашает тайну:

Пастух
Ребенком Лая почитался он…
Но лучше разъяснит твоя супруга.

Эдип
Так отдала тебе она младенца?

Пастух
Да, царь.

Эдип
Зачем?

Пастух
Велела умертвить.

Эдип
Мать‑сына?

Пастух
Злых страшилась предсказаний.

Эдип
Каких?

Пастух
Был глас, что он убьет отца.

Эдип
Но как его отдать посмел ты старцу?

Пастух
Да пожалел: я думал, в край далекий,
На родину снесет его, но он
Для бед великих спас дитя, и если
Ты мальчик тот, знай, ты рожден на горе!

Эдип
Увы мне! Явно все идет к развязке.
О свет! Тебя в последний раз я вижу!
В проклятии рожден я, в браке проклят,
И мною кровь преступно пролита!

(Убегает во дворец.)

И хор немедленно резюмирует этот крах хорошо известной нам древнегреческой мудростью, восходящей, как мы помним, ещё к Солону:

Люди, люди! О смертный род!
Жизнь людская, увы, ничто!
В жизни счастья достиг ли кто?
Лишь подумает: «Счастлив я!» –
И лишается счастья.
Рок твой учит меня, Эдип,
О злосчастный Эдип! Твой рок
Ныне уразумев, скажу:
Нет на свете счастливых.

Финал этой трагедии, естественно, передаётся с чужих слов, ибо изобразить такое на сцене древнегреческому театру было не под силу:

Лишь в дом вошла, объята исступленьем,
К постели брачной ринулась она
И волосы обеими руками
Рвала. И, дверь захлопнув, стала звать
Уже давно скончавшегося Лая;
Упоминала первенца, которым
Был муж ее убит; и то, как сыну
Досталась мать для страшных порождений.
Рыдала над своим двубрачным ложем,
Где мужем дан ей муж и сыном – дети.
И вот – погибла, но не знаю как,
Затем, что тут Эдип ворвался с воплем,
И я следить за нею перестал.
Я на царя смотрел – как он метался.
Он требовал меча, искал жену,
Которую не мог назвать женою, –
Нет, мать свою и мать его детей!
Вела его в безумье сила свыше,
Совсем не мы – прислужники его.
Вдруг с диким криком, словно вслед кому то,
Он бросился к двустворчатым дверям
И, выломав засовы, вторгся в спальню.
И видим мы: повесилась царица –
Качается в крученой петле. Он,
Ее увидя вдруг, завыл от горя,
Веревку раскрутил он – и упала
Злосчастная. Потом – ужасно молвить! –
С ее одежды царственной сорвав
Наплечную застежку золотую,
Он стал иглу во впадины глазные
Вонзать, крича, что зреть очам не должно
Ни мук его, ни им свершенных зол, –
Очам, привыкшим видеть лик запретный
И не узнавшим милого лица.
Так мучаясь, не раз, а много раз
Он поражал глазницы, и из глаз
Не каплями на бороду его
Стекала кровь – багрово черный ливень
Ее сплошным потоком орошал.

Отметим эту беспощадную кровавую натуралистичность, присущую древнегреческой литературе ещё со времён «Илиады». А также весь ужас ситуации – когда немыслимые горести обрушиваются на несчастного не по какой-то вине, даже наследной (некоторые другие произведения на тему фиванского цикла упоминают о проклятии Пелопса, но Софокл оставляет этот момент без малейшего внимания), а совершенно просто так, без всякого на то основания. Эдип не прогневал никаких богов, да в мире Софокла и нет никаких богов – разумеется, на словах герои призывают в свидетели Зевса и всегда готовы прислушаться к вещим словам жрецов Аполлона, но боги в процесс принятия человеком решений и совершения им поступков не вмешиваются никак, да и вообще никак себя не проявляют, и в числе действующих лиц их в трагедиях Софокла нет. Целиком светской видится и проблематика «Царя Эдипа»: субъективно Эдипу совершенно не в чем себя упрекнуть, но объективно он совершил самые страшные преступления, какие можно только себе представить. Эдип ни перед кем не провинился – напротив, каждый его осознанный поступок правилен и благороден, но при этом приводя к финальной катастрофе по неисповедимой воле каких-то незримых и совершенно глухих к мольбам человека сил. Сил, словно получающих некое удовольствие от лицезрения самых страшных контрастов в жизни человека: всеми уважаемого Эдипа только что царём в Коринф звали, а мигом спустя «сыщется ль несчастней кто из смертных?» И на фоне таких пертурбаций насколько же убогими видятся попытки осмыслить этот величайший сюжет через призму подростковой сексуальности.

В написанной Софоклом незадолго до смерти трагедии «Эдип в Колоне», сюжет которой представляет собой прямое продолжение «Царя Эдипа», акценты (а потому и прежние герои) уже совершенно иные: здесь Эдип, напротив, считает себя жертвой обстоятельств, полностью отказываясь от какой-либо ответственности за свои действия. Возможно поэтому, лишившись серьезного конфликта, это произведение не идёт ни в какое сравнение со своим величественным предшественником. Эдип в Колоне считает своё самоослепление продиктованным мигом отчаяния и всячески жалуется на свежеобретённый недуг, фактически отрицая тот момент, что возводит «Царя Эдипа» на вершину трагизма, – готовность человека нести ответственность, в первую очередь, перед самим собой даже за свои невольные действия. В «Царе Эдипе» ведь главный герой совершенно не случайно именно что ослепляет себя, а не, скажем, оглушает или оскопляет:

Сойдя в Аид, какими бы глазами
Я стал смотреть родителю в лицо
Иль матери несчастной? Я пред ними
Столь виноват, что мне и петли мало!
Иль, может быть, мне видеть было б сладко
Моих детей, увы, рожденных ею?
Нет, вида их не вынес бы мой взор…

Но это самоослепление, номинально продиктованное стыдом, ещё и глубоко символично, ибо метафорически подчёркивает слепоту Эдипа на протяжении всей его жизни. И это подлинно художественный ход Софокла, который в отличие от своего позднего Эдипа, в определённом смысле примиряющегося с жизнью, здесь не оставляет герою ни малейшей надежды. И когда несчастному слепцу остаётся только сетовать на судьбу и вопрошать:

Горе! Горе! Увы! О, несчастье мое!
О, куда ж я бедою своей заведен
И куда мой уносится голос?
Ты привел меня, Рок мой, куда?

…хор на это отзывается жестокой безнадёжностью:

В пугающую слух и взоры бездну.

Почему же тогда заканчивающийся бесконфликтно «Эдип в Колоне» не идёт ни в какое сравнение с совершенно безотрадным «Царём Эдипом»? Только ли из-за того, что для зрителей – что две с половиной тысячи лет назад, что сейчас – представляет наибольший интерес картина одних лишь адовых мук, происходящих на расстоянии и с кем-то другим? Надеюсь, что всё-таки нет. И номинально наимрачнейшая концовка «Царя Эдипа», когда сильная личность полностью проигрывает схватку неведомым высшим силам и погружается на самое дно отчаяния, обеспечивает нам куда более сильный катарсис, ибо даже в самых жутких обстоятельствах герой готов первым же выступить судьёй самому себе с позиции незыблемых принципов и понести полную ответственность за каждый свой поступок, тем самым отстаивая величие человека и оправдывая знаменитую максиму, озвученную певцом великого века Перикла в другой своей трагедии, «Антигоне»:

Много есть чудес на свете,
Человек – их всех чудесней.


АНТИГОНА
Написанная лет на двадцать раньше «Царя Эдипа», эта трагедия, с точки зрения сюжета видящаяся продолжением «Царя Эдипа», ставит совершенно иные проблемы и смыслы, не менее, однако, актуальные и поныне. Вкратце, если «Царь Эдип» по большей части посвящён принципиальной ограниченности знания отдельно взятого человека об окружающем его мире, то посыл «Антигоны» куда более приземлён и носит откровенно политический характер. Последний момент не мог не понравиться одержимой политикой афинской публике, что по преданию настолько прониклась этим произведением, что избрала Софокла аж на должность стратега.

Предание о распре между сыновьями Эдипа также уходит корнями в глубину веков; внимание же дочерям Эдипа, если судить по сохранившимся произведениям, впервые уделяет Эсхил, у которого концовка «Семерых против Фив» фактически служит прелюдией для трагедии Софокла: Исмена повинуется приказу оставить труп своего брата без погребения, Антигона же открыто отказывается этому приказу повиноваться. Именно с этого момента Софокл, словно объявляя себя наследником Эсхила, начинает развивать собственный сюжет. И там, где у отца трагедии конфликт обозначен лишь в самых общих чертах, Софокл уже в прологе предельно чётко и динамично этот конфликт обрисовывает.

Предыстория следующая: после смерти Эдипа его сыновья Этеокл и Полиник спорят друг с другом за отцовский трон. Этеокл изгоняет Полиника из Фив, но последний, собрав поддержку со стороны окрестных полисов, пошёл на родные Фивы войной. Фиванцам удаётся отстоять город, а братья изрубают друг друга на поле брани, после чего Эдипов шурин Креонт, заняв вакантное место правителя, оглашает свой указ:

Теперь же всем я должен возвестить
О тех двух братьях, о сынах Эдипа:
Я Этеокла, что в бою за город
Пал, все копьем своим преодолев,
Велел предать земле и совершить
Над ним обряд, достойный благородных.
О брате ж Этеокла, Полинике,
Который край свой и богов отчизны,
Вернувшись из изгнанья, сжечь хотел
Дотла и братскою упиться кровью
И граждан всех рабами увести, —
О нем мы возвещаем всем: его
Не хоронить, и не рыдать над ним,
И хищным птицам там, без погребенья,
И псам его оставить в знак позора.

Возможно, Софокл здесь в целях обострения сюжета намеренно сгущает краски, поскольку оставить труп даже самого заклятого врага без погребения – вещь в Древней Греции немыслимая и противная самим Олимпийским богам, что в «Илиаде» прямо не дозволяют Ахиллесу провернуть такую штуку с Гектором. Некоторые современные исследователи изо всех сил опровергают традиционное толкование «Антигоны» как столкновение отдельного человека и государства. Дескать, никакого конфликта между отдельным человеком и полисом в эпоху Софокла и быть не могло, поскольку ни о какой отдельной от полиса жизни индивидуум и помыслить не мог, а указ Креонта, отказывающий в погребении Полинику, нарушает все правовые и нравственные нормы древней Эллады и ни в коей мере не может быть отождествлен с волей государства; это типичный пример произвола единоличного правителя, встречающий к тому же всеобщее осуждение народа. Что тут сказать, в случае с единоличным правителем вообще трудно провести грань между его волей и волей, собственно, государства. Но каждому поколению исследователей обязательно нужно бросать вызов поколениям предыдущим, иначе исследовать этому поколению будет попросту нечего. Желание понятное, но часто не всегда обоснованное, особенно в отношении «Антигоны», где фиванская общественность поначалу совершенно не протестует в отношении этого предельно жестокого указа:

Кто граду друг, кто недруг — ты решаешь.
Закон какой угодно применять
Ты можешь и к умершим и к живущим.

Против указа, нарушающего все традиции и законы неписанные, выступает лишь сестра Полиника Антигона, поначалу ищущая поддержку у другой сестры покойного:

Антигона
Ты мертвого поднимешь ли со мною?

Исмена
Похоронить? Но это под запретом…

Антигона
И за себя и за тебя для брата
Все сделаю, ему останусь верной.

Исмена
О дерзкая! Креонту вопреки?

Антигона
Он у меня не волен взять мое.

Как мы помним, столкновение между традиционным, семейным (материнским) правом и нарождающейся властью общественных законов (отцовским правом) составляет ядро третьей части «Орестеи» Эсхила. Софокл же этот конфликт углубляет, и его тихая и покорная Исмена вместе с послушной общественностью следующим образом решает дилемму внутреннего долга против общественного закона:

Всегда бессмертных чтила я, но все же
Я против воли граждан не пойду.

Для страстной и бескомпромиссной Антигоны такой дилеммы нет, и конформизм сестры вызывает у неё резкое отторжение:

Просить не стану: мне твое участье
Не надобно, хотя б ты и желала.
Что хочешь делай — схороню его.

Таким образом, пусть Креонт в своей жестокости и не олицетворяет до конца государство, в котором далеко не все согласны с его указом, но в любом случае суть «Антигоны» – это столкновение индивидуума с Властью и послушным ей большинством. Кроме того, в отличие от эсхиловской «Орестеи» в мире Софокла никакие боги не выпрыгивают из машины и не спускаются с Олимпа на суд человеческий в качестве адвокатов или прокуроров. Его герои делают нравственный выбор и следуют ему в соответствии лишь со своими собственными соображениями. И совершенно светский характер рассматриваемых здесь трагедий потому поддерживает и поныне актуальность поставленных в них вопросов.

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2019
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner