kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Categories:

Никос Казандзакис, роман "Братоубийцы", глава 7, начало (перевод: kapetan_zorbas)

23 января. Сегодня утром мы обнаружили в ущелье замерзшие трупы трех наших солдат; их ноги торчали из-под снега, так мы и наткнулись на них. Рядом с ними лежал и один мятежник в летнем хаки, без фуфайки, босой. Он был ранен в обе ноги и подполз к солдатам; все четверо сжимали друг друга в объятиях, чтобы согреться.

29 января. Любовь моя, сегодня мне приснился самый странный и бессвязный сон, что я когда-либо видел в жизни. Я не знаю, что он означает, однако он растревожил мне сердце, словно той маленькой кричащей рыбкой был я.

Я словно находился в морских глубинах и слышал, как одна рыбёшка в гневе кричит на Бога. Глядя, как она открывает и закрывает свой рот, я не слышал ни звука, но понимал, что она говорит – как мы понимаем немых; её гневные слова звучали в моей голове. Она задрала свои колючие хилые плавники и в отчаянии кричала Богу: «Тебе следовало дать силу праведным! почему ты дал ее неправедным? Разве таким должен быть Бог?» Похоже, ее обидела какая-то рыба покрупнее, поэтому она подняла голову и жаловалась Богу. И Бог ей ответил, но я не расслышал ни голоса, ни слов; я лишь видел, как время от времени над рыбёшкой вспенивались и закручивались воды, а она, ошеломленная, кружилась и билась в них. Но как только вихрь затихал, рыбка снова поднимала голову, и я снова слышал в своей голове всё те же слова: «Тебе следовало дать силу праведным! почему ты дал ее неправедным? Разве таким должен быть Бог?»

Мария, любимая, если я надолго задержусь в этих диких горах, то сойду с ума. Каждый миг, день и ночь, я думаю о тебе – только это спасает мой разум.

1 февраля. Сегодня я весь день был с тобой, моя Мария, весь день я ощущал лёгкий сладкий аромат, будто внутри меня расцвело миндальное дерево. Как в тот день –помнишь? – ровно год назад, когда мы впервые встретились и отправились на прогулку в Сунион, чтобы посмотреть храм Посейдона. Мы взяли с собой хлеб, апельсины и Гомера. Уже расцвели миндальные деревья, теплая земля была покрыта нежной травой, и по ней прыгали новорожденные козлята, а сосны благоухали словно мед – ты помнишь? И над нами стояло солнце и согревало нас, горделиво взирая на то, как два маленьких счастливых насекомых шагают по камням.

На тебе была лёгкая розовая блуза и белый бархатный берет, из-под которого выбивались два непослушных локона, и ветер играл ими. Как быстро мы шли, как молоды были, каким чистым казался мир, какими зелеными были деревья, каким голубым небо, полное любви. Как постарел я за один этот год! Прежде мне не доводилось убивать, теперь же за мною груда трупов, и сердце моё окаменело. Помнишь, как мы говорили о Гомере, и бессмертные строки подхватывали нас, подобно волнам. Какое это было счастье, как вдруг ожил в наших сердцах священный текст, Гомер, Ветхий Завет нашего народа! Мы чувствовали, как великая песнь входит в нас, смеясь и отдаваясь эхом, словно морской прибой. Из глубин священного Средиземного моря поднималась среброногая Фетида, держа в руках новые доспехи для своего сына; изысканно украшенные они сверкали бронзой и золотом, ибо только что вышли из рук Бога. Какой узор хромой Бог выгравировал на них в Своем мудром мастерстве! Мы взялись за руки и, стоя под соснами в лучах весеннего солнца Аттики, глядя в морскую даль, декламировали бессмертные строки:

И вначале работал он щит и огромный и крепкий,
Весь украшая изящно; кругом его вывел он обод
Белый, блестящий, тройной; и приделал ремень серебристый.
Щит из пяти составил листов и на круге обширном
Множество дивного бог по замыслам творческим сделал.
Там представил он землю, представил и небо, и море,
Солнце, в пути неистомное, полный серебряный месяц,
Все прекрасные звезды, какими венчается небо:
Видны в их сонме Плеяды, Гиады и мощь Ориона,
Арктос, сынами земными еще колесницей зовомый;
Там он всегда обращается, вечно блюдет Ориона
И единый чуждается мыться в волнах Океана.
Там же два града представил он ясноречивых народов:
В первом, прекрасно устроенном, браки и пиршества зрелись.
Там невест из чертогов, светильников ярких при блеске,
Брачных песней при кликах, по стогнам градским провожают.
Юноши хорами в плясках кружатся; меж них раздаются
Лир и свирелей веселые звуки; почтенные жены
Смотрят на них и дивуются, стоя на крыльцах воротных[1].

И помнишь, мы декламировали под соснами бессмертные стихи нашего пращура и всё не могли насытиться ими; мы будто видели, как они струятся и впадают подобно реке в море. Любимая, какой прекрасной могла быть жизнь, какой простой и доброй, и во что мы её превратили! Я, который стоял подле тебя в тот незабвенный день, и сердце мое переполнялось любовью даже к самому ничтожному червю, я сейчас в горах Эпира сжимаю в руках винтовку и убиваю людей! Нет, нет, мы не имеем права называться людьми; нас следует называть человекообразными. Мы начали свой путь от обезьяны, чтобы стать человеком, но мы всё ещё на полпути... И всё же сердце мое тает от любви, оно помнит тебя, моя Мария, и расцветает подобно миндальному дереву; оно помнит Гомера и чувствует, что такое Человек и Бессмертие.

2-е февраля. Я проснулся, и внутри меня все еще цвело миндальное дерево; кровь моя струилась в ритме, полном радости, печали и ностальгии; и твоё имя, моя Мария, плыло и покачивалось в моей крови, словно чайка на волнах. Как жаль, что у меня нет времени – времени и сил – облечь этот ритм в слова, в ударные и безударные слоги, и превратить в стихи! С губ моих рвалась песня, и я всё повторял: «Если б только нас сегодня оставили в покое, чтобы я мог взять клочок бумаги и карандаш!».

Но протрубили тревогу, и мы схватились за винтовки; мятежники высунули нос с горы Аэторахи, где они окопались и откуда все эти месяцы мы не можем их выбить, и нам снова пришлось убивать и погибать. Сейчас, когда я пишу тебе, стоит ночь; мы только что вернулись, измученные, окровавленные, снова были убитые с обеих сторон, и мы снова ничего не добились – ни мы, ни они – вся эта кровь была пролита напрасно.  

Когда мы читаем у Гомера, как ахейцы и троянцы идут в битву, получают ранения и испускают дух, то ощущаем некое возвышенное торжество; наш разум обретает крылья, сердца наполняются радостью от того, как этот великий поэт превратил бойню в песнь – будто погибали не люди, но облака в человеческом обличье, не чувствующие боли, словно они сражаются не взаправду на бессмертном ветру, словно кровь, что они проливают, является ничем иным как нежно-розовой краской заката. В поэзии человек и облако, смерть и бессмертие неразличимы. Но когда война разражается здесь на земле, и тело воина осязаемо – плоть, кровь, волосы, душа – любовь моя, какой кошмар, какой ужас являет собою война! Ты идешь в бой со словами: «Я всё равно останусь человеком даже в этой бойне, я ни к кому не питаю ненависти и выступаю в битву с состраданием в сердце». Но в тот миг, когда ты осознаёшь, что жизни твоей грозит опасность, что тебя хотят убить, из глубин твоего существа вдруг выпрыгивает темное мохнатое создание – твой пращур, что таился внутри тебя, о коем ты и не подозревал; твое прежнее человеческое лицо исчезает, и кажется, будто у тебя выросли остроконечные клыки, как у гориллы; и мозг твой превращается в клубок из крови и шерсти. Ты шагаешь и кричишь: «Вперед! В атаку, ребята! Смерть им!», и крики, что исходят с твоих губ, принадлежат не тебе, они не могут быть твоими, это не человеческие крики; и даже твоё человекообразное в ужасе исчезает, и из твоих глубин выпрыгивает не отец твой, но далёкий предок, горилла.

Иногда меня охватывает желание убить себя, чтобы спасти человека внутри себя, спастись от зверя; но ты, Мария, ещё удерживаешь во мне жизнь, и я терплю. «Наступит день, - говорю я, - когда это братоубийство закончится, тогда я сброшу с себя эту гориллью шкуру – хаки, солдатские ботинки, винтовку – снова возьму тебя за руку, моя Мария, и мы вместе отправимся в Сунион и снова, счастливые, будем декламировать бессмертные стихи Гомера».

11 февраля. Лютый мороз, весь день идет снег, мы замерзли, и у нас нет дров. А по ночам – каждую ночь – мятежники не позволяют нам сомкнуть глаз. Мы со страхом встречаем рассвет и со страхом же встречаем сумерки; винтовка никогда не покидает наших рук, наши уши и глаза постоянно настороже – достаточно скатиться камню, мелькнуть животному, как мы вскакиваем и начинаем палить во тьму. Мы измучены бессонницей и страхом, и если б мы хоть были уверены, что сражаемся за большую идею…

Наш капитан – свирепый человек, гневливый, от природы мрачный. Над ним висит злой рок, который его ненавидит и толкает к пропасти, на погибель. Он это чувствует и звереет ещё больше; он хочет воспротивиться, но не может и с проклятиями продолжает свой путь к невидимой бездне. Он видится мне подобным герою античной трагедии, и я смотрю на него со страхом и состраданием, как смотрел бы на Агамемнона, входящего в свою ванную, или на Эдипа, когда он, обезумевший и ослепленный судьбой, доискивается до истины.   

А в последние время он уже даже не человек, а дикий зверь; на днях жена бросила его и ушла в горы к мятежникам. Она приехала сюда на Рождество из Янины. Что это за женщина! Для нас здесь, среди этих диких камней, она была подобна чуду, словно ночь вдруг сменилась рассветом. Нам, затерянным в этих горах, невыспавшимся, грязным, небритым, давным-давно не видевшим настоящей женщины, она казалась нереидой, светловолосой, с родинкой на щеке, со стройным телом и легкой походкой. Но главное: ее аромат – пудры и лаванды – что наполнял воздух, когда она проходила мимо нас.

В те дни капитан впервые улыбался и смотрел на нас так, словно мы тоже были людьми. Его лицо изменилось; он каждый день брился, стал лучше одеваться, а его сапоги теперь всегда блестели. Изменился даже его голос и походка. Но жена его никогда не улыбалась; с каждым днём её лицо становилось всё мрачнее, и когда она смотрела в нашу сторону, ее взгляд казался жёстким, холодным и полным ненависти. И как-то раз ночью она открыла дверь и ушла в горы.

Эту новость принёс нам Стратис; кривоногий хитрец заливался смехом, он кружил по казарме, напевая: «Упорхнула птичка, упорхнула, никогда назад уж не вернётся!» «Мы пропали, - пробормотал мой друг Васос, - он теперь не успокоится, пока всех нас не угробит. Он будет гонять нас в бой днем и ночью». Он в задумчивости умолк, а затем повернулся ко мне и прошептал, чтобы никто больше не услышал: «Смерть меня бы особо не тревожила, клянусь тебе, Леонидас, знай я, ради чего или ради кого мы умираем. Но я не знаю. А ты?»

Что мог я ответить ему, любовь моя? Откуда мне знать? Вот в чем самая большая мука.

12 февраля. На рассвете прозвучал сигнал тревоги; мы окружили деревню, чтобы из нее никто не выбрался; нам было приказано схватить всех тех, у кого есть родственники среди мятежников, – родителей, братьев, сестер, жен, – и согнать их на окраину деревни, в глубокую яму, окруженную колючей проволокой. С утра пораньше мы ходили по домам и хватали стариков и старух, жен и сестер. Во всех домах поднялся плач; люди цеплялись руками за двери, за окна, за края колодцев, и не ослабляли хватку. Мы били их по рукам прикладами, рвали их рубахи и куртки, пытаясь оттащить их; несколько человек получили ранения прежде, чем нам удалось построить их в шеренгу и отправить в яму. Поначалу мое сердце разрывалось; мне хотелось плакать; я не мог вынести их криков, не мог глядеть на эту несправедливость. Старые женщины, матери, смотрели на меня с ненавистью и вздымали свои руки, проклиная меня, а я с силой тащил их, хотя всё это время мне хотелось прижаться к их сморщенной груди и зарыдать вместе с ними.

«Что мы сделали? – кричали они. - Почему нас сажают за колючую проволоку? В чем мы виноваты?»

«Нет, вы ни в чем не виноваты, - отвечал я. – Идёмте же».

Но постепенно – что же это за зверь, грязный и опасный, которого мы зовём человеком? – постепенно я приходил в ярость. Нехотя делая свирепые жесты, я сам рассвирепел. Я начал в бешенстве колотить по рукам, цеплявшимся за двери, хватать женщин за волосы и пинать детей своими ботинками.

14 февраля. Снег всё идет и идет; горы все побелели, а дома укутаны снегом, скрывшим теперь все уродства деревни и превратившим их в диковинные сказочные красоты. Заснеженная тряпка, висящая на веревке – какое чудо! Дохлый жеребёнок, полностью погребенный под снегом – какие изящные линии! Нежные краски – розовые на рассвете, бледно-голубые днем, фиолетовые на закате. Какой покой в лунном сиянии, какое чудо этот заснеженный мир! Ах, Мария, любовь моя, не будь войны, мы бы гуляли с тобой по этим заснеженным горам, обутые в крепкие ботинки, одетые в толстые свитера, в шерстяных шапках, закрывающих уши, а вечером мы бы возвращались в домик, где нас бы ждала горячая ванна и стол с двумя глубокими мисками дымящегося супа подле горящего очага.

Кто был тот великий завоеватель, который в час своей смерти вздохнул и сказал: «О трех вещах я мечтал всю свою жизнь – о маленьком домике, о жёнушке и о горшке с кудрявым базиликом, но их-то я и не добился». Жизнь такая странная вещь, моя любимая, человеку для счастья действительно нужно очень немногое! Но он губит себя, гонясь за великими призраками… Сколько раз мне хотелось отшвырнуть винтовку и уйти! Уйти и придти прямо к порогу маленькой комнаты, где ты склонилась над учебником, моя Мария. Дотронуться до твоей руки, ощутить её тепло в своей ладони и не говорить ни слова. Мне кажется, нет большего счастья, чем прикоснуться к руке любимого человека.

Но я этого никогда не сделаю; я останусь здесь с винтовкой в руках и буду сражаться, пока мне не скажут: уходи. Почему? Из страха – из страха и стыда. И даже если б я не боялся, я бы всё равно не ушёл. Великие и ужасные слова: долг, родина, мужество, дезертирство, бесчестье - связали и парализовали мою маленькую, горячую, слишком плотскую душу.

16 февраля. Лишь одно я хотел бы знать, любовь моя, чтобы продолжать жить после всего, что я тут увидел и совершил; лишь одно – за что я сражаюсь? за кого я сражаюсь? Нам говорят, что мы сражаемся за спасение Греции, мы, национальная армия, чёрнобереточники, как нас называют; и что наши враги в горах – краснобереточники – сражаются за то, чтобы разделить и продать Грецию. О, если бы я только знал! Если бы только был уверен! Тогда всё, быть может, было бы оправдано – все наши зверства, все те беды, что мы сеем, лишая крова, неся убийства, поджоги, бесчестья. Тогда я бы отдал свою жизнь – не говорю, что с радостью, конечно же, нет, ибо существуешь ты, моя Мария, - но с готовностью. Я бы сказал, пусть и я лягу костьми вслед за предками, ибо, как гласит наш гимн, свобода произрастает из костей своего народа.

Я схватил молодую мать за шею и пинком поставил ее в шеренгу; она была женой мятежника и держала на руках ребёнка. Она повернулась и посмотрела на меня, и мне, пока я жив, никогда не забыть этого взгляда; сколько бы хорошего и достойного не совершил я в будущем, моему сердцу никогда больше не обрести покоя. Она не открыла рта, но я услышал внутри себя громкий вопль: «Леонидас, тебе не стыдно? До чего ты докатился?» И в этот миг мои руки парализовало. Я тихо заговорил с ней. «Мне стыдно, - прошептал я, – мне стыдно, женщина, но я солдат, я тоже лишен свободы, я больше не человек, прости меня!» Но женщина не ответила; она высоко подняла голову, прижала к себе ребёнка и заняла своё место в шеренге... Эта женщина, подумал я, если бы могла, подожгла бы казарму и нас всех заодно. Этот ребёнок впредь будет сосать из материнской груди не молоко, но ненависть, презрение и жажду мести, и когда он вырастет, он тоже уйдет в горы – мятежником; и чего не смогли сделать его отец и мать, то сделает он – и мы дорого, но справедливо заплатим за несправедливость.

Ты не поверишь, любовь моя, но эта мысль меня утешила. Я пришёл к выводу, что творимые нами жестокости, бесчестья и несправедливости не будут напрасны – ибо они пробуждают и ожесточают душу того, кому причинили зло. Все эти кастеллианцы могли бы прожить всю свою жизнь в рабстве и оцепенении, не поднимая головы, но наши зверства не позволят им терпеливо и трусливо истлеть; и рабы, которых мы сейчас пинаем, однажды проснутся, и все горы рухнут и раздавят долины, а предводителем их будет – Бог даст – вот этот ребёнок, которого сегодня держит на руках безмолвная, гордая мать.

17 февраля. Война – война и снег. Холод, голод, стервятники; потом тревожная тишина – и снова холод, голод, стервятники. Ночные патрули в снегах; один наш товарищ не вернулся, и мы, взяв собак, отправились на поиски. Мы нашли его в расселине, замёрзшего до смерти, с выклеванными глазами – стервятники первым делом пожирают глаза. И все горные тропы усеяны мёртвыми мулами и лошадьми, что были убиты пушками, голодом, холодом. Васос сегодня сказал мне: «Мне не жаль убитых людей, мы этого заслуживаем. Мулов и лошадей – вот кого жалко».

22 февраля. За что я сражаюсь? За кого я сражаюсь? С каждым днём мои сомнения растут и вместе с ними моя мука. Я дошел до той точки – хотя мне и страшно это признавать – когда единственными сносными моментами моей жизни здесь являются те бесчеловечные моменты, когда я беру винтовку и охочусь на людей. Потому что тогда у меня нет времени или сил думать о чём-либо другом; я сражаюсь, подобно дикому зверю, лишь затем, чтобы убить, а не быть убитым. Но в тот миг, когда страшный рёв затихает, передо мной встаёт ужасающий вопрос, словно кобра с раздувшимся капюшоном. Вдруг я сражаюсь, чтобы укрепить ложь и несправедливость, поработить Грецию, спасти бесчестных? Что если это мы предатели, что это мы продаём Грецию, а так называемые предатели в горах – вдруг это партизаны, сродни клефтам 21-го года?[2] Как мне отличить справедливость от несправедливости и решить, к кому примкнуть и какой стороне вручить свою жизнь? Кажется, для воина нет большего мучения.

Сегодня капитан снова выбрал пятерых парней, пятерых сплочённых храбрецов, и приказал их расстрелять за отказ вступить в национальную армию. Может ли идея, что порождает такое мужество, такое безразличие к смерти, оказаться ложной - вот о чём я себя целый день спрашиваю. Но я не могу найти ответ, ибо прекрасно знаю, что я видел точно такое же мужество и у чёрнобереточников, когда они предстали перед мятежниками. Те сказали нашим, когда взяли их в плен: «Хотите уйти с нами в горы?» «Нет, не хотим». – «Тогда вас расстреляют!» – «Расстреливайте! Мы родились греками, и мы умрём греками». И их убили. А когда раздались выстрелы, они закричали: «Да здравствует Греция! Да здравствует свобода!»

Так что героизм и вера – не самые верные критерии; но как тогда мне отличить правду ото лжи? Сколько героев и великомучеников жертвовали собой ради дьявольских идеалов; подлинные герои и мученики есть как у Бога, так и у Сатаны; как мне отличить одних от других?

1 марта. Небо и горы сегодня слились в одно целое, не видно ни зги, нас окутали облака, и бесконечными хлопьями падает снег. Мы всё утро расчищали тропы. Сегодня столкновений нет – краснобереточники не спускались, а мы не собираемся к ним подниматься; Господь сегодня встал между нами, и мы получили небольшую передышку.

Около полудня зашёл Стратис; мы все сидели, сжавшись в углу казармы, – верный друг Васос, простой пастух Панос и хитрый еврей Левий. Стратис жестом поманил нас, и мы встали. «Пойдёмте, - сказал он, - я хочу с вами поговорить».

Он шёл впереди, а мы за ним, гуськом, ступая след в след и проваливаясь в снег по колено. Он толкнул какую-то дверь и вошёл. Дом был пуст; мы приходили сюда несколько дней назад и забрали живших здесь старика со старухой; их посадили за колючую проволоку – у них было два сына, известных своей доблестью, и оба мятежники.

Мы взяли топор, порубили на дрова стоящую в углу койку и развели огонь в очаге. Разломали и плохонькую кушетку, и огонь заплясал; мы тесно сгрудились вокруг него, вытянув руки и вбирая в себя тепло. Наши руки и ноги оттаяли, кровь снова забегала, а лица засияли. Мы посмотрели друг на друга – как мало нужно бедняге-человеку для счастья! Мы тянули руки к огню, словно поклоняясь, словно пламя было древнейшей и самой желанной богиней, великой благодетельницей человека, и пламя будто сблизило нас, как братьев – подобно наседке, укрывающей птенцов своим теплом.

Нас было пятеро; у всех были разные идеалы, разная работа, разная цель в жизни; пять разных миров: наборщик Стратис, пастух Панос, плотник Васос, торговец Левий, и я, студент; но в этот миг, объятые теплом огня, мы слились в единое целое. Наши вены оттаяли, наши сердца оттаяли; нас наполнила огромная сладостная радость – она поднималась от наших ног к коленям, животам, сердцам, головам. Сонный Панос закрыл глаза и задремал. Завидуя ему, я тоже опустил голову – ведь я столько ночей не спал – но Стратис сердито толкнул меня.

- Я не спать вас сюда привёл, откройте глаза, рохли. Я должен вам прочитать нечто важное, – он вытащил из кармана письмо.

- Ребята, - сказал он, - клянусь вам, я не знаю, как это письмо попало в мой карман. Среди нас завелся шпион и хочет нас разобщить. Видите? То «Радикал»[3] подбросят, то красные листовки, то письма. А это я нашел сегодня утром у себя в кармане. Я это прочитал и перечитал; я не знаю, что тут думать, поэтому позвал вас, дураков, сюда, дабы мы вместе могли прочесть и обсудить, что тут говорится, если, конечно, мы мужчины, а не бараны, которые без рассуждений идут на бойню и только блеют – бее-бее – что означает: зарежь меня, хозяин, дабы я отправился в рай!

Левий язвительно ухмыльнулся и подмигнул Стратису:

- Ах, ловкач-Стратис, - сказал он, - ты хочешь меня одурачить? По части ума грек опасается только еврея, а еврей – только армянина. Ты не армянин, так что тебе меня не провести. Это ты написал письмо! Твоих рук дело…

- Ты сам себя перехитрил, Абраша, - ответил Стратис, с ненавистью смотря на еврея. – На, взгляни на почерк, на подпись!

Левий взял письмо и, наклонившись к огню, стал рассматривать.

- Ух ты, неужели это хромоногий Алекос? – воскликнул он. – Так его не убили? А я-то напрасно лил по нему слёзы!

Солдат Алекос был хитрец; повар из Превезы, он и у нас устроился поваром; жирный, хромой, пышноусый – сколько же волос с этих усов мы наглотались вместе с его супами. С месяц назад он исчез, и мы решили, что он убит и что шакалы сожрали его труп, так что мы поделили меж собой его вещи – кое-что из одежды и четыре украденные им серебряные ложки.

- Он жив? Он жив? – хором воскликнули мы. – Так читай же, Стратис! Откуда он пишет? Что говорит? Ай да хромой сукин сын!

- Кому он пишет? – спросил Левий.

- Это послание всем и никому, - ответил Стратис. – Вы увидите, он сам так говорит. Эй, Панос, пастушок, просыпайся. Всем навострить уши!    

Стратис подошёл к огню и начал читать окрепшим голосом:

«Эй, солдаты, солдатики, дуралеи! Это, ребята, пишу вам я, хромоногий Алеко. Это не простое письмо, а послание, так что зачитайте его всем, чтобы ваши глаза открылись. Уже месяц, как я сбежал со скотобойни, на которую согнали вас, глупцов. Я в горах, на свободе, вместе с храбрецами. Не слушайте, щенки, что вам рассказывают всякие подлецы; они потчуют вас лживыми байками: что мы тут голодаем, мы убиваем пленных, водим дружбу с албанцами и болгарами. Здесь, ребята (клянусь усами, которыми я столько месяцев кормил вас), греческий флаг развевается здесь! И когда мы берём в плен чёрнобереточника, он волен выбирать: «Хочешь присоединиться к нам? Добро пожаловать! Хочешь уйти? В добрый час!» Что же до еды, то живём не тужим, ребята. Благослови Бог американцев, которые шлют вам пароходами тушёнку, чай, сахар и повидло, а мы совершаем налёты и всё это забираем себе. Если б не американцы, нам бы пришлось худо. Благослови их Бог, дядюшка Трумэн знает своё дело. Мы слышали, что он тут высылает вам новенькое летнее обмундирование, пушки и автомобили – ждём не дождёмся! Скоро лето – пора нам переодеться и вооружиться.

Клянусь Богом, когда я вспоминаю про вас там внизу, у меня сердце кровью обливается. Доколе, щенки, собираетесь воевать и погибать? Вы что, ещё не поняли, что ваша игра проиграна? Что это вы – турки, а мы – партизаны и клефты, что сражаются за свободу? 21-й год вернулся, мои турчата!

«За свободу всегда сражаются лишь немногие, - сказал нам на днях капитан[4], - и эти немногие всегда побеждают многих». Я вам добра желаю, а потому говорю: бегите вы из того загона, в который вас согнали, как убежал я, хромоногий. Давайте же, сматывайтесь! Иначе вы пропали, бедолаги. Я вспоминаю вас одного за другим, и так и хочется затянуть поминальный плач. Как поживает этот покойничек, капитан-мясник? А покойный сержант Минас, этот добряк-недотёпа со свиным рылом? А покойный Леонидас, хороший мальчик, что возится с ручкой и бумагой и всё напевает подобно улитке на раскалённых углях, в то время как весь мир полыхает? А покойный хитрец-Абраша? А кривоногий коротышка Стратис? Эх вы, покойнички несчастные, время ещё есть, выбирайтесь из этой могилы и поднимайтесь в горы, дабы испить живой воды. Всё это написал вам я, Алекос, хромоногий, быстроногий, который сбежал со скотобойни, повар в красном берете!»


[4] Если в русском языке слово «капитан» означает воинское звание как в сухопутных, так и в морских силах, то в греческом языке это два разных слова. Обороной Кастелло руководит капитан национальной армии (λοχαγός), тогда как мятежниками – не военный, а дословно «капетан» (καπετάνιος), что в переводе означает и капитана корабля, и, как в данном случае, предводителя партизанского отряда. Наиболее близким аналогом этого второго «капитана» является «атаман». Тем не менее, я называю предводителя мятежников также капитаном, так как в русском языке «атаман» по большей части ассоциируется с казачеством, а «капетан» может показаться эдакими «олбанскими» вариациями – прим.перев.

[2] Греческая война за независимость 1821-го года

[3] Газета греческих коммунистов


[1] Перевод Н.Гнедича


перевод: kapetan_zorbas

Tags: Братоубийцы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments