kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Categories:

Никос Казандзакис, роман "Братоубийцы", глава 7, продолжение (перевод: kapetan_zorbas)

- Это всё, - сказал Стратис, сложив письмо и засунув обратно в карман. – А теперь, ребята, давайте это обсудим. Пусть каждый выскажет своё мнение. Если Алекос говорит правду…

Но мы все молчали; все уставились на огонь, который уже затихал, задыхаясь и умирая; и наши сердца, что тоже вспыхнули ненадолго, угасали теперь вместе с ним.

- Что тут обсуждать, Стратис? – сказал я. – Пусть сначала эти слова осядут внутри нас, тогда и поговорим…

- Боишься? – спросил Стратис с иронией. – Боишься, что при попытке сбежать тебя схватят и убьют?

- Я не боюсь смерти, - ответил я, - но не хочу бессмысленной смерти. Я пока не знаю, где правда, а где ложь.

- Ну а ты, нехристь? – спросил Стратис еврея. – Не подмигивай мне, нас никакие секреты не связывают – говори открыто.

- А я, - сказал Левий и насмешливо посмотрел на меня, - и гроша бы не дал за то, чтобы узнать, где правда, а где ложь. Между ними нет разницы, обе эти потаскушки – на одно лицо. Мои глаза столько всего повидали, что мне теперь противно всё, всё, всё! – сказал он и плюнул в огонь.

– Я хочу лишь одного, - продолжал он, - жить! Сейчас я живу и торжествую, ибо у меня есть винтовка и разрешение от властей на убийство. И знаете, чего ещё я хочу? Чтобы война никогда не кончалась! И плевать мне, кого убивать и по какой причине.

- Ты фашист, - ответил Стратис, косо посмотрев на него. Левий побледнел.

- Бедный Стратис, где тебе понять! - пробормотал он и протянул ладони к умирающему огню.

Мы снова умолкли. Мне показалось, Стратис хочет что-то сказать; он обвёл взглядом каждого из нас, но проглотил язык.

Панос очнулся ото сна, посмотрел на горящие угли, зевнул, перекрестил свой рот и заговорил:

- Эх, ребята, нам бы сейчас сковородку, да с сырными пирожками и, скажем, горшочек мёда… И бутылочку раки!

- И чтобы не было войны, - со вздохом добавил Васос, - и ещё чтобы не было сестёр на выданье, и мы бы забрались на заснеженную гору просто потому, что мы пятеро друзей-охотников, и охотились бы мы не на людей, а на дикого кабана…

3 марта. Нет большей печали, чем любить, потому что можешь разлучиться со своей возлюбленной; и нет большей радости, чем любить, потому что можешь соединиться со своей возлюбленной. Здесь проходят часы, дни, недели, иногда безумные и полные кровопролития, а иногда тяжкие, унылые, будто тащат они на себе мертвецов. Так протекают и мои дни, но глаза мои видят только тебя, моя Мария, и я отчаянно пытаюсь превозмочь разлуку. Глядя на плывущие к северу облака, я вспоминаю народные песни, напутствия и приветствия, что мы шлём вместе с облаками, птицами, ветрами тем, кого любим. А девушка сидит у своего окна, смотрит на облака, раскрывает объятия и ждёт, что возлюбленный сойдёт на неё подобно дождю.

Любимый мой, стань облаком и свежим ветерком,

На кровлю дома моего сойди скорей дождём.

7 марта. Война, по-прежнему война… Погода стала мягче, но наши сердца к этому нечувствительны и только все сильнее ожесточаются; мятежники спустились, мы поднялись и схлестнулись с ними на середине горного склона, сначала пустив в ход винтовки, затем штыки, а под конец – врукопашную. Нет ничего более жуткого, чем чувствовать всем своим телом тело другого человека, который хочет тебя убить; его дыхание, пена и слюна изо рта, его ужас, смешивающийся с твоим, и страшная необходимость его убить – не потому что ты его ненавидишь, но чтобы прикончить его раньше, чем он прикончит тебя… Мне кажется, нет большего падения, чем убивать не из ненависти, а из страха.

Я сцепился с одним светловолосым пареньком; он был безусый и босой, но в наколенниках, словно древний ахеец. Он вонзил свои зубы мне в загривок, но в тот миг я не почувствовал боли; я нагнулся, схватил его за пояс и попытался швырнуть на землю; мы задыхались и слышали только наши хрипы и хруст костей. Как долго мы боролись? Я помню только, как у меня подкашивались колени; светловолосый паренёк одной рукой схватил меня, а другою занёс надо мной нож. И вдруг он издал душераздирающий вопль и рухнул у моих ног; сверкнувший позади него нож пронзил ему спину. Кто-то пришел мне на помощь – Стратис? Васос? Панос? Я не смог разобрать, я лишь услышал голос: «Мужайся, Леонидас!» и увидел, как блеснул нож; я тоже рухнул на землю, из моей шеи струилась кровь, мне было больно.

Когда мы, уже ночью, вернулись назад, ко мне подошёл Васос. «Видал? – сказал он. – Вовремя я его отделал, ты был на волосок от смерти».

Мы взяли в плен троих; один из них был тот светловолосый паренёк, раненый в спину; двое других были верзилы, которые пошли в бой, вооружившись лишь дубинками, в надежде забрать винтовки тех, кого они убьют. Мне и ещё двум солдатам было приказано сторожить пленников ночью; мы дали каждому по миске вареной фасоли и по куску чёрствого хлеба; двое верзил растянулись на земле и набросились на еду подобно собакам; светловолосый же паренёк мучился от боли; он терял кровь и не хотел есть. Я завёл с ним разговор.

- Друг, откуда ты родом? Как тебя зовут? – спросил я его.

- Из Парамифьи, с Эпира. Я – Николо, сын вдовы, если слыхал о таком.

- Ты не узнаёшь меня?

- Нет, дружище, откуда мне тебя знать?

- Не мы ли с тобой сцепились сегодня, и не твои ли зубы вонзились мне в шею? Что я тебе сделал?

- Мне? Ничего ты мне не сделал. Я тебя раньше не видел, откуда мне тебя знать? А ты что имеешь против меня?

- Ничего, ничего…

- Тогда почему? – спросил он, и глаза его расширились, словно эта мысль впервые пришла к нему. – Тогда почему мы хотели убить друг друга?

Я не ответил; я придвинулся к нему еще ближе и спросил:

- Тебе больно?

- Да, очень! А тебя как зовут?

- Леонидас.

- Мне больно, Леонидас, очень больно; что теперь со мной сделают? Меня убьют?

- Не беспокойся, Николо, мы тоже не убиваем пленных.

- Но если они захотят меня убить, ты вступишься за меня, Леонидас? Ты единственный, кому я могу доверять, больше я тут никого не знаю... Ты вступишься за меня, Леонидас, мы ведь друзья?

- Не волнуйся, Николо, я сделаю всё, что в моих силах, - сказал я и покраснел от стыда.

Что я могу? Как могу я, солдатик, студентишка, встать перед капитаном и потребовать, чтобы Николо пощадили? Мне вдруг вспомнился сон, о котором я тебе писал несколько недель назад, – та маленькая рыбка, что жаловалась Богу и кричала: «Тебе следовало дать силу праведным! почему ты дал ее неправедным? Разве таким должен быть Бог?» Увы, теперь я вижу, что той рыбёшкой был я!

8 марта. Этим утром всех троих казнили. Когда пленных поставили у стены, раненый паренёк обернулся и посмотрел на меня; смогу ли я когда-нибудь забыть этот взгляд? Он ждал, что я вмешаюсь, подойду к капитану, вступлюсь за него и возможно спасу его жизнь, а я просто стоял, неподвижный, безмолвный, дрожа от негодования и боли. Николо, сын вдовы, посмотрел на меня с такою мольбой, что сердце моё готово было разорваться на куски. Я закрыл глаза, чтобы его не видеть.

Подошел капитан выбрать расстрельную команду; колени мои ослабли – вдруг он выберет меня? Что если он снова скажет: «Подойди сюда, Леонидас, студентишка, набирайся опыта, дабы не бояться крови!» Что бы я сделал? Отшвырнул винтовку и закричал бы: «Убейте и меня, я больше не могу»? Нет, нет, у меня бы не хватило духу; я бы подчинился, из-за тебя, Мария, потому что я хочу снова увидеть тебя, снова прикоснуться к тебе. Я не раз проявлял здесь трусость, ради тебя, моя Мария, и не раз проявлял смелость, тоже ради тебя. Ты сейчас направляешь и разум мой, и всякое действие.

Слава Богу, капитан прошёл мимо, так и не назвав моего имени. Он выбрал трёх других; я зажмурился; раздались выстрелы, и три тела с глухим звуком упали на снег. Я открыл глаза: Николо, сын вдовы, рухнул наземь; его светловолосая голова зарылась в красный снег.  

12 марта. Уже три дня я в жару, и всё это время мой друг Стратис ухаживает за мной. Я был счастлив эти три дня, потому что не понимал, где нахожусь. Я забыл, что меня затащили воевать в эти суровые горы, и в горячке мне казалось, что я – дома, на любимом Наксосе. И я был не один, мы были вместе. Стратис говорит, что я бредил, всё повторял твоё имя, смеялся. Кажется, мы оба получили дипломы, и я повёз тебя на остров, чтобы познакомить с родителями. «Это моя жена, - сказал я им, - это моя жена; дайте нам благословление».

Мы сошли на берег в бедном маленьком порту; там пахло гнилыми лимонами и цедрой, и прежде чем отправиться в отцовский дом, я повёл тебя мимо скалы рядом с бухтой, где стояли величавые мраморные ворота – всё, что осталось от храма Диониса. Когда бог вина похитил Ариадну, он перенёс ее сюда, на эту скалу, где они впервые любили друг друга. Мы присели на поваленный мрамор, и я обнял тебя за талию. Не помню, что я говорил тебе, – помню только, что в своём бреду я чувствовал себя настоящим богом. Я был объят сладостным, божественным опьянением, и мне казалось, что весь мир погрузился в пучину, и над волнами возвышается лишь эта скала, крепкая, непоколебимая, вечная. И на ней были мы с тобой, я сжимал тебя в объятиях, и мы, счастливые, смотрели на пустынное бескрайнее море. Бог снова сошёл на землю, дочь Миноса воскресла из критской земли, и они снова оказались в объятиях друг друга на той же скале; ничего не изменилось кроме имён - Дионис теперь звался Леонидасом, а Ариадна звалась Марией.

А затем – позднее или в тот же самый миг? – мы оказались в саду моего деда, в прелестной зелёной деревушке Энгарес, в часе пути от города. Моя рука по-прежнему обвивала твою талию, и мы гуляли под деревьями – апельсиновыми, персиковыми, яблоневыми – нагруженными плодами. Был полдень, две пролетавшие мимо огромные бабочки размером с мою ладонь уселись на твои волосы, а затем полетели вперёд, указывая нам путь словно ангелы. И время от времени они, кружа, поглядывали в нашу сторону, дабы убедиться, идём ли мы за ними; тогда они вновь летели, увлекая нас всё дальше.

- Куда они ведут нас? – встревоженно спросила ты, прижавшись ко мне.

И я рассмеялся.

- Ты ещё не поняла?

- Нет.      

- В рай.

Три дня и три ночи я пребывал в раю; какое это было счастье, какая безмятежность, какая лёгкость! Такой должна быть любовь – такой должна быть смерть.

Но сегодня жар у меня спал; я открыл глаза, посмотрел вокруг: казарма, винтовки, штыки; склонившийся надо мной Стратис заботливо глядел на меня…  

12 марта. Я не смог встать и сегодня; чувствую приятное изнеможение. Я пока не могу держать в руках винтовку, и пускай сержант говорит всё, что ему вздумается. Остальные вышли на рассвете и принялись за работу; с горных склонов несётся эхо ружейных выстрелов и миномёта. Время от времени прибывают носилки с ранеными, и казарма наполняется стонами, но в моём приятном изнеможении всё это кажется мне сном и совершенно не тяготит. Вокруг меня люди кричат и стонут от боли, но я думаю только о тебе, любовь моя, о тебе и о поэзии. И весь день в этой смрадной казарме над моей головой порхают подобно тем большим бабочкам, что я видел в бреду, четыре строчки Платона, которые мы так любили, моя Мария:

Я тебе яблоко бросил. Подняв его, если готова

Ты полюбить меня, в дар девственность мне принеси.

Если ж не хочешь, то все же возьми себе яблоко — только,

Взяв, пораздумай над тем, как наша юность кратка[1].
18 марта. В последнее время вокруг рыскает какая-то женщина в красной косынке; она то прячется, то появляется, а когда мы выходим, чтобы её догнать, она исчезает. Но всякий раз вскоре после её появления что-нибудь происходит – то взлетит на воздух грузовик, то рухнет мост, то найдут убитыми двух-трёх наших солдат. И каждую ночь, а иногда даже и днём – около полудня – с горного склона доносится звонкий голос, какой-то парень призывает, крича в рупор: «Братья, объединяйтесь! Братья, объединяйтесь!» Панос, наш наивный пастушок, приходит в ужас; он всё крестится и бормочет: «Это не человеческий голос! Это труба ангела. Настало Второе Пришествие!» А мы посмеиваемся.

- Панос, а кто, по-твоему, эта женщина в красном платке? – спрашиваем мы его.

- Может быть и Богородица», - с сомнением отвечает он и снова крестится.

- Эй, богохульник, разве Богородица убивает людей? Разве ходит с гранатами в руках? Подкладывает под мосты динамит? Что ты несёшь, Панос? Не кощунствуй.

Панос смущенно чешет голову.

- Да знаю я, ребята, – бормочет он. – Что тут сказать? Она же Богородица – что хочет, то и делает.

- А я тебе скажу, - говорит Левий, подначивая его, - что никакая это не Божья Матерь, а наоборот, чёртова бабушка.

- Может и так, может и так… - отвечает Панос. – Всё может быть. Что же до меня, я уверен только в одном.

- В чём же, Панос, лжепророк ты наш?

Панос понижает голос.

- Что всеми нами завладел дьявол.

Подскакивает Стратис; он вездесущ, всюду суёт свой нос, досаждая нам, и мы зовем его слепнем, шилом, будильником.

- Тогда почему тебе, глупцу, не присоединиться к мятежникам? – кричим мы.

- Потому что дьявол завладел и ими тоже, - отвечает Панос.

- А что же Бог? Ему не удалось никем завладеть?

- А как Ему завладеть, ребята? Он же спит.

Мы все покатились со смеху.

- Сам подумай, Панос, разве Бог когда-нибудь спит? – спрашиваю я его.

- Конечно, спит; ты разве не слышал? И чему вас только учат? Конечно, Он спит. А когда Бог спит, дьявол бодрствует и что хочет, то и творит. Они по очереди несут караул, и когда спит дьявол, бодрствует уже Бог и что хочет, то и творит. Нынче Бог спит, и вот почему всеми нами завладел дьявол!

25 марта. Подул тёплый ветерок, мой разум ожил, пустил ростки, внутри меня расцвели анемоны. Сегодня национальный праздник, и капитан произнёс речь; он повесил на стену казармы карту Греции и, показывая нам на северные границы, объяснил, как и почему мятежники хотят отдать Северный Эпир и Македонию албанцам и славянам. Его глаза горели, а палец, которым он водил по греческим границам, дрожал. Он хлопнул ладонью по Эпиру, Македонии и Фракии так, словно захватил их.

- Эти земли, - остервенело кричал он, - греки тысячелетиями орошали своею кровью, потом и слезами, они - наши! Мы никому не позволим ступить на них. Лучше смерть! Вот поэтому, ребята, мы поднялись в эти эпирские горы и сражаемся. Смерть предателям! Никакой пощады! Каждого мятежника, что попадает к нам в руки, – на нож! Цель оправдывает средства, а наша цель – спасение Греции!

Этот человек мне никогда не нравился; он ограниченный, жестокий, упрямый, им руководит тёмная бесчеловечная сила; внутри него рычит зверь, раненый и гордый. Некогда этого зверя приласкала женщина; она сказала ему доброе слово и начала его приручать; но эта женщина ушла, и зверь, получив новую рану, вновь взревел. Но я чувствовал к нему необъяснимое уважение – уважение, страх и сострадание. Он был бесстрашен, честен, беден; он верил в то, за что сражается; за Грецию он был готов умереть в любую минуту. Под его командованием никогда не знаешь, останешься ли ты в живых, но точно знаешь, что никогда не будешь опозорен. Наш капитан из тех людей, столь редких в нашем разложившемся мире, который ставит идею превыше своих личных интересов и личного счастья; верна ли эта идея или нет - важно то, что ради неё он пожертвует собственной жизнью. «Греция в опасности, - прокричал капитан, заканчивая свою речь. – Греция взывает к нам! Будем же верны, ребята, и все вместе спасём её!» Голос его охрип, а из маленьких запавших глаз побежала слеза.

Я огляделся – многие солдаты плакали; Васос теребил свой ус, а Панос смотрел на карту Греции, как богомолец смотрит на чудотворную икону. Стратис позади меня сухо откашлялся, а Левий, жёлтый, тощий, косоглазый, зло улыбнулся.

Той ночью, завернувшись в свой плащ, не снимая ботинок и патронташа, я растянулся, сжимая винтовку, вместе с остальными солдатами и закрыл глаза, но как я мог заснуть? Капитан прав, подумалось мне, тайна в том, чтобы суметь найти идею, поставить её превыше самого себя и сделать своей единственной целью - жить и умереть ради этой идеи. Только так действия облагораживаются, а жизнь становится цельной; смерть в твоих глазах становится бессмертием, ибо ты убеждён, что соединяешься с неким бессмертным духом. Ты можешь называть эту идею Родиной, можешь называть её Богом или Поэзией, Свободой или Справедливостью. Но лишь одно имеет значение: поверить в эту идею и служить ей.

Кажется, это Соломос сказал: «Запечатай в своей душе Грецию – или что-либо другое – и ты почувствуешь, как внутри тебя дышит величие во всех своих проявлениях». Это «что-либо другое», добавленное Соломосом, показывает, насколько разум нашего великого поэта опередил своё время.

Любовь моя, мне пока не удалось найти ту идею, которой я мог бы посвятить свою незаметную жизнь; я тычусь туда-сюда, иногда меня прельщает поэзия, иногда наука, иногда родина… Возможно это потому, что я ещё слишком молод и незрел, а возможно я никогда её не найду – и тогда я погиб.

Ничего доблестного не может добиться человек на этой земле, если не подчинит свою жизнь Господину, что превыше него.



[1] перевод Л. Блуменау




перевод: kapetan_zorbas

Tags: Братоубийцы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments