?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

- Это всё, - сказал Стратис, сложив письмо и засунув обратно в карман. – А теперь, ребята, давайте это обсудим. Пусть каждый выскажет своё мнение. Если Алекос говорит правду…

Но мы все молчали; все уставились на огонь, который уже затихал, задыхаясь и умирая; и наши сердца, что тоже вспыхнули ненадолго, угасали теперь вместе с ним.

- Что тут обсуждать, Стратис? – сказал я. – Пусть сначала эти слова осядут внутри нас, тогда и поговорим…

- Боишься? – спросил Стратис с иронией. – Боишься, что при попытке сбежать тебя схватят и убьют?

- Я не боюсь смерти, - ответил я, - но не хочу бессмысленной смерти. Я пока не знаю, где правда, а где ложь.

- Ну а ты, нехристь? – спросил Стратис еврея. – Не подмигивай мне, нас никакие секреты не связывают – говори открыто.

- А я, - сказал Левий и насмешливо посмотрел на меня, - и гроша бы не дал за то, чтобы узнать, где правда, а где ложь. Между ними нет разницы, обе эти потаскушки – на одно лицо. Мои глаза столько всего повидали, что мне теперь противно всё, всё, всё! – сказал он и плюнул в огонь.

– Я хочу лишь одного, - продолжал он, - жить! Сейчас я живу и торжествую, ибо у меня есть винтовка и разрешение от властей на убийство. И знаете, чего ещё я хочу? Чтобы война никогда не кончалась! И плевать мне, кого убивать и по какой причине.

- Ты фашист, - ответил Стратис, косо посмотрев на него. Левий побледнел.

- Бедный Стратис, где тебе понять! - пробормотал он и протянул ладони к умирающему огню.

Мы снова умолкли. Мне показалось, Стратис хочет что-то сказать; он обвёл взглядом каждого из нас, но проглотил язык.

Панос очнулся ото сна, посмотрел на горящие угли, зевнул, перекрестил свой рот и заговорил:

- Эх, ребята, нам бы сейчас сковородку, да с сырными пирожками и, скажем, горшочек мёда… И бутылочку раки!

- И чтобы не было войны, - со вздохом добавил Васос, - и ещё чтобы не было сестёр на выданье, и мы бы забрались на заснеженную гору просто потому, что мы пятеро друзей-охотников, и охотились бы мы не на людей, а на дикого кабана…

3 марта. Нет большей печали, чем любить, потому что можешь разлучиться со своей возлюбленной; и нет большей радости, чем любить, потому что можешь соединиться со своей возлюбленной. Здесь проходят часы, дни, недели, иногда безумные и полные кровопролития, а иногда тяжкие, унылые, будто тащат они на себе мертвецов. Так протекают и мои дни, но глаза мои видят только тебя, моя Мария, и я отчаянно пытаюсь превозмочь разлуку. Глядя на плывущие к северу облака, я вспоминаю народные песни, напутствия и приветствия, что мы шлём вместе с облаками, птицами, ветрами тем, кого любим. А девушка сидит у своего окна, смотрит на облака, раскрывает объятия и ждёт, что возлюбленный сойдёт на неё подобно дождю.

Любимый мой, стань облаком и свежим ветерком,

На кровлю дома моего сойди скорей дождём.

7 марта. Война, по-прежнему война… Погода стала мягче, но наши сердца к этому нечувствительны и только все сильнее ожесточаются; мятежники спустились, мы поднялись и схлестнулись с ними на середине горного склона, сначала пустив в ход винтовки, затем штыки, а под конец – врукопашную. Нет ничего более жуткого, чем чувствовать всем своим телом тело другого человека, который хочет тебя убить; его дыхание, пена и слюна изо рта, его ужас, смешивающийся с твоим, и страшная необходимость его убить – не потому что ты его ненавидишь, но чтобы прикончить его раньше, чем он прикончит тебя… Мне кажется, нет большего падения, чем убивать не из ненависти, а из страха.

Я сцепился с одним светловолосым пареньком; он был безусый и босой, но в наколенниках, словно древний ахеец. Он вонзил свои зубы мне в загривок, но в тот миг я не почувствовал боли; я нагнулся, схватил его за пояс и попытался швырнуть на землю; мы задыхались и слышали только наши хрипы и хруст костей. Как долго мы боролись? Я помню только, как у меня подкашивались колени; светловолосый паренёк одной рукой схватил меня, а другою занёс надо мной нож. И вдруг он издал душераздирающий вопль и рухнул у моих ног; сверкнувший позади него нож пронзил ему спину. Кто-то пришел мне на помощь – Стратис? Васос? Панос? Я не смог разобрать, я лишь услышал голос: «Мужайся, Леонидас!» и увидел, как блеснул нож; я тоже рухнул на землю, из моей шеи струилась кровь, мне было больно.

Когда мы, уже ночью, вернулись назад, ко мне подошёл Васос. «Видал? – сказал он. – Вовремя я его отделал, ты был на волосок от смерти».

Мы взяли в плен троих; один из них был тот светловолосый паренёк, раненый в спину; двое других были верзилы, которые пошли в бой, вооружившись лишь дубинками, в надежде забрать винтовки тех, кого они убьют. Мне и ещё двум солдатам было приказано сторожить пленников ночью; мы дали каждому по миске вареной фасоли и по куску чёрствого хлеба; двое верзил растянулись на земле и набросились на еду подобно собакам; светловолосый же паренёк мучился от боли; он терял кровь и не хотел есть. Я завёл с ним разговор.

- Друг, откуда ты родом? Как тебя зовут? – спросил я его.

- Из Парамифьи, с Эпира. Я – Николо, сын вдовы, если слыхал о таком.

- Ты не узнаёшь меня?

- Нет, дружище, откуда мне тебя знать?

- Не мы ли с тобой сцепились сегодня, и не твои ли зубы вонзились мне в шею? Что я тебе сделал?

- Мне? Ничего ты мне не сделал. Я тебя раньше не видел, откуда мне тебя знать? А ты что имеешь против меня?

- Ничего, ничего…

- Тогда почему? – спросил он, и глаза его расширились, словно эта мысль впервые пришла к нему. – Тогда почему мы хотели убить друг друга?

Я не ответил; я придвинулся к нему еще ближе и спросил:

- Тебе больно?

- Да, очень! А тебя как зовут?

- Леонидас.

- Мне больно, Леонидас, очень больно; что теперь со мной сделают? Меня убьют?

- Не беспокойся, Николо, мы тоже не убиваем пленных.

- Но если они захотят меня убить, ты вступишься за меня, Леонидас? Ты единственный, кому я могу доверять, больше я тут никого не знаю... Ты вступишься за меня, Леонидас, мы ведь друзья?

- Не волнуйся, Николо, я сделаю всё, что в моих силах, - сказал я и покраснел от стыда.

Что я могу? Как могу я, солдатик, студентишка, встать перед капитаном и потребовать, чтобы Николо пощадили? Мне вдруг вспомнился сон, о котором я тебе писал несколько недель назад, – та маленькая рыбка, что жаловалась Богу и кричала: «Тебе следовало дать силу праведным! почему ты дал ее неправедным? Разве таким должен быть Бог?» Увы, теперь я вижу, что той рыбёшкой был я!

8 марта. Этим утром всех троих казнили. Когда пленных поставили у стены, раненый паренёк обернулся и посмотрел на меня; смогу ли я когда-нибудь забыть этот взгляд? Он ждал, что я вмешаюсь, подойду к капитану, вступлюсь за него и возможно спасу его жизнь, а я просто стоял, неподвижный, безмолвный, дрожа от негодования и боли. Николо, сын вдовы, посмотрел на меня с такою мольбой, что сердце моё готово было разорваться на куски. Я закрыл глаза, чтобы его не видеть.

Подошел капитан выбрать расстрельную команду; колени мои ослабли – вдруг он выберет меня? Что если он снова скажет: «Подойди сюда, Леонидас, студентишка, набирайся опыта, дабы не бояться крови!» Что бы я сделал? Отшвырнул винтовку и закричал бы: «Убейте и меня, я больше не могу»? Нет, нет, у меня бы не хватило духу; я бы подчинился, из-за тебя, Мария, потому что я хочу снова увидеть тебя, снова прикоснуться к тебе. Я не раз проявлял здесь трусость, ради тебя, моя Мария, и не раз проявлял смелость, тоже ради тебя. Ты сейчас направляешь и разум мой, и всякое действие.

Слава Богу, капитан прошёл мимо, так и не назвав моего имени. Он выбрал трёх других; я зажмурился; раздались выстрелы, и три тела с глухим звуком упали на снег. Я открыл глаза: Николо, сын вдовы, рухнул наземь; его светловолосая голова зарылась в красный снег.  

12 марта. Уже три дня я в жару, и всё это время мой друг Стратис ухаживает за мной. Я был счастлив эти три дня, потому что не понимал, где нахожусь. Я забыл, что меня затащили воевать в эти суровые горы, и в горячке мне казалось, что я – дома, на любимом Наксосе. И я был не один, мы были вместе. Стратис говорит, что я бредил, всё повторял твоё имя, смеялся. Кажется, мы оба получили дипломы, и я повёз тебя на остров, чтобы познакомить с родителями. «Это моя жена, - сказал я им, - это моя жена; дайте нам благословление».

Мы сошли на берег в бедном маленьком порту; там пахло гнилыми лимонами и цедрой, и прежде чем отправиться в отцовский дом, я повёл тебя мимо скалы рядом с бухтой, где стояли величавые мраморные ворота – всё, что осталось от храма Диониса. Когда бог вина похитил Ариадну, он перенёс ее сюда, на эту скалу, где они впервые любили друг друга. Мы присели на поваленный мрамор, и я обнял тебя за талию. Не помню, что я говорил тебе, – помню только, что в своём бреду я чувствовал себя настоящим богом. Я был объят сладостным, божественным опьянением, и мне казалось, что весь мир погрузился в пучину, и над волнами возвышается лишь эта скала, крепкая, непоколебимая, вечная. И на ней были мы с тобой, я сжимал тебя в объятиях, и мы, счастливые, смотрели на пустынное бескрайнее море. Бог снова сошёл на землю, дочь Миноса воскресла из критской земли, и они снова оказались в объятиях друг друга на той же скале; ничего не изменилось кроме имён - Дионис теперь звался Леонидасом, а Ариадна звалась Марией.

А затем – позднее или в тот же самый миг? – мы оказались в саду моего деда, в прелестной зелёной деревушке Энгарес, в часе пути от города. Моя рука по-прежнему обвивала твою талию, и мы гуляли под деревьями – апельсиновыми, персиковыми, яблоневыми – нагруженными плодами. Был полдень, две пролетавшие мимо огромные бабочки размером с мою ладонь уселись на твои волосы, а затем полетели вперёд, указывая нам путь словно ангелы. И время от времени они, кружа, поглядывали в нашу сторону, дабы убедиться, идём ли мы за ними; тогда они вновь летели, увлекая нас всё дальше.

- Куда они ведут нас? – встревоженно спросила ты, прижавшись ко мне.

И я рассмеялся.

- Ты ещё не поняла?

- Нет.      

- В рай.

Три дня и три ночи я пребывал в раю; какое это было счастье, какая безмятежность, какая лёгкость! Такой должна быть любовь – такой должна быть смерть.

Но сегодня жар у меня спал; я открыл глаза, посмотрел вокруг: казарма, винтовки, штыки; склонившийся надо мной Стратис заботливо глядел на меня…  

12 марта. Я не смог встать и сегодня; чувствую приятное изнеможение. Я пока не могу держать в руках винтовку, и пускай сержант говорит всё, что ему вздумается. Остальные вышли на рассвете и принялись за работу; с горных склонов несётся эхо ружейных выстрелов и миномёта. Время от времени прибывают носилки с ранеными, и казарма наполняется стонами, но в моём приятном изнеможении всё это кажется мне сном и совершенно не тяготит. Вокруг меня люди кричат и стонут от боли, но я думаю только о тебе, любовь моя, о тебе и о поэзии. И весь день в этой смрадной казарме над моей головой порхают подобно тем большим бабочкам, что я видел в бреду, четыре строчки Платона, которые мы так любили, моя Мария:

Я тебе яблоко бросил. Подняв его, если готова

Ты полюбить меня, в дар девственность мне принеси.

Если ж не хочешь, то все же возьми себе яблоко — только,

Взяв, пораздумай над тем, как наша юность кратка[1].
18 марта. В последнее время вокруг рыскает какая-то женщина в красной косынке; она то прячется, то появляется, а когда мы выходим, чтобы её догнать, она исчезает. Но всякий раз вскоре после её появления что-нибудь происходит – то взлетит на воздух грузовик, то рухнет мост, то найдут убитыми двух-трёх наших солдат. И каждую ночь, а иногда даже и днём – около полудня – с горного склона доносится звонкий голос, какой-то парень призывает, крича в рупор: «Братья, объединяйтесь! Братья, объединяйтесь!» Панос, наш наивный пастушок, приходит в ужас; он всё крестится и бормочет: «Это не человеческий голос! Это труба ангела. Настало Второе Пришествие!» А мы посмеиваемся.

- Панос, а кто, по-твоему, эта женщина в красном платке? – спрашиваем мы его.

- Может быть и Богородица», - с сомнением отвечает он и снова крестится.

- Эй, богохульник, разве Богородица убивает людей? Разве ходит с гранатами в руках? Подкладывает под мосты динамит? Что ты несёшь, Панос? Не кощунствуй.

Панос смущенно чешет голову.

- Да знаю я, ребята, – бормочет он. – Что тут сказать? Она же Богородица – что хочет, то и делает.

- А я тебе скажу, - говорит Левий, подначивая его, - что никакая это не Божья Матерь, а наоборот, чёртова бабушка.

- Может и так, может и так… - отвечает Панос. – Всё может быть. Что же до меня, я уверен только в одном.

- В чём же, Панос, лжепророк ты наш?

Панос понижает голос.

- Что всеми нами завладел дьявол.

Подскакивает Стратис; он вездесущ, всюду суёт свой нос, досаждая нам, и мы зовем его слепнем, шилом, будильником.

- Тогда почему тебе, глупцу, не присоединиться к мятежникам? – кричим мы.

- Потому что дьявол завладел и ими тоже, - отвечает Панос.

- А что же Бог? Ему не удалось никем завладеть?

- А как Ему завладеть, ребята? Он же спит.

Мы все покатились со смеху.

- Сам подумай, Панос, разве Бог когда-нибудь спит? – спрашиваю я его.

- Конечно, спит; ты разве не слышал? И чему вас только учат? Конечно, Он спит. А когда Бог спит, дьявол бодрствует и что хочет, то и творит. Они по очереди несут караул, и когда спит дьявол, бодрствует уже Бог и что хочет, то и творит. Нынче Бог спит, и вот почему всеми нами завладел дьявол!

25 марта. Подул тёплый ветерок, мой разум ожил, пустил ростки, внутри меня расцвели анемоны. Сегодня национальный праздник, и капитан произнёс речь; он повесил на стену казармы карту Греции и, показывая нам на северные границы, объяснил, как и почему мятежники хотят отдать Северный Эпир и Македонию албанцам и славянам. Его глаза горели, а палец, которым он водил по греческим границам, дрожал. Он хлопнул ладонью по Эпиру, Македонии и Фракии так, словно захватил их.

- Эти земли, - остервенело кричал он, - греки тысячелетиями орошали своею кровью, потом и слезами, они - наши! Мы никому не позволим ступить на них. Лучше смерть! Вот поэтому, ребята, мы поднялись в эти эпирские горы и сражаемся. Смерть предателям! Никакой пощады! Каждого мятежника, что попадает к нам в руки, – на нож! Цель оправдывает средства, а наша цель – спасение Греции!

Этот человек мне никогда не нравился; он ограниченный, жестокий, упрямый, им руководит тёмная бесчеловечная сила; внутри него рычит зверь, раненый и гордый. Некогда этого зверя приласкала женщина; она сказала ему доброе слово и начала его приручать; но эта женщина ушла, и зверь, получив новую рану, вновь взревел. Но я чувствовал к нему необъяснимое уважение – уважение, страх и сострадание. Он был бесстрашен, честен, беден; он верил в то, за что сражается; за Грецию он был готов умереть в любую минуту. Под его командованием никогда не знаешь, останешься ли ты в живых, но точно знаешь, что никогда не будешь опозорен. Наш капитан из тех людей, столь редких в нашем разложившемся мире, который ставит идею превыше своих личных интересов и личного счастья; верна ли эта идея или нет - важно то, что ради неё он пожертвует собственной жизнью. «Греция в опасности, - прокричал капитан, заканчивая свою речь. – Греция взывает к нам! Будем же верны, ребята, и все вместе спасём её!» Голос его охрип, а из маленьких запавших глаз побежала слеза.

Я огляделся – многие солдаты плакали; Васос теребил свой ус, а Панос смотрел на карту Греции, как богомолец смотрит на чудотворную икону. Стратис позади меня сухо откашлялся, а Левий, жёлтый, тощий, косоглазый, зло улыбнулся.

Той ночью, завернувшись в свой плащ, не снимая ботинок и патронташа, я растянулся, сжимая винтовку, вместе с остальными солдатами и закрыл глаза, но как я мог заснуть? Капитан прав, подумалось мне, тайна в том, чтобы суметь найти идею, поставить её превыше самого себя и сделать своей единственной целью - жить и умереть ради этой идеи. Только так действия облагораживаются, а жизнь становится цельной; смерть в твоих глазах становится бессмертием, ибо ты убеждён, что соединяешься с неким бессмертным духом. Ты можешь называть эту идею Родиной, можешь называть её Богом или Поэзией, Свободой или Справедливостью. Но лишь одно имеет значение: поверить в эту идею и служить ей.

Кажется, это Соломос сказал: «Запечатай в своей душе Грецию – или что-либо другое – и ты почувствуешь, как внутри тебя дышит величие во всех своих проявлениях». Это «что-либо другое», добавленное Соломосом, показывает, насколько разум нашего великого поэта опередил своё время.

Любовь моя, мне пока не удалось найти ту идею, которой я мог бы посвятить свою незаметную жизнь; я тычусь туда-сюда, иногда меня прельщает поэзия, иногда наука, иногда родина… Возможно это потому, что я ещё слишком молод и незрел, а возможно я никогда её не найду – и тогда я погиб.

Ничего доблестного не может добиться человек на этой земле, если не подчинит свою жизнь Господину, что превыше него.



[1] перевод Л. Блуменау




перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

April 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner