?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В Страстную Пятницу во дворе церкви собрались и сцепились в жарком споре пять-шесть местных жителей: Стелианос, ткач с покусанным ухом; Андреас, медник с толстыми грязными ручищами; Кириакос, глашатай с длинными засаленными волосами; и Панагос, деревенский цирюльник, босой, угрюмый, в чёрной рубахе. В центре стоял костлявый Мандрас с маленькими хитрыми глазками, старый барыга, владелец большого хозяйства.

Хадзис, самый древний из старейшин, сидел на каменной скамье рядом с дверью, греясь на солнце; у него распухли суставы, и он стонал от боли. Он приплёлся в церковь, чтобы взять с Гробницы Христовой горсть миртовых листьев и розмарина – он воскуривал их, когда боли становились невыносимыми, как поступали и его деды, дабы успокоить свой ревматизм. Какой толк от врачей и их дьявольских штучек, будь они прокляты! Благословенные листья гораздо действеннее, да и выгоднее.

Хадзис был хитрец, немало повидавший в дни своей молодости; он объездил весь мир, добравшись до самых Афин, и даже дальше – до самого Бейрута, и даже ещё дальше – до реки Иордан. Там он окунулся в священные воды и вышел из них хадзисом[1]. «Стать хадзисом, - говорил он себе, - это полезная штука, люди теперь больше тебя уважают, и их гораздо легче обмануть». И действительно, в тот самый миг, как он вышел из вод Иордана, его осенила блестящая идея. Прежде он зарабатывал на жизнь чисткой обуви, был носильщиком, контрабандистом, подвергался опасностям, голодал; но теперь, став хадзисом, он узрел свет. На все те деньги, что у него были, он накупил мешковины, деревянных жердей, несколько мотков верёвки – и принялся разгуливать по деревням и городам Анатолии. Куда бы ни приходил, он сооружал шатёр и вывешивал белую тряпку, на которой крупными буквами было написано «Брачные тайны», а затем вставал у своего шатра, заложив два пальца в рот и свистя. Когда вокруг собирались люди, хитрый Хадзис, перекрестившись, влезал на табурет и начинал кричать: «Дамы и господа, здесь, в этом шатре вы станете свидетелями брачных тайн, страшных брачных тайн, всего лишь за одну драхму; проходите же, дамы и господа, что такое одна драхма? Однако, заплатив эту жалкую монетку, вы увидите ужасающие, жуткие тайны брака, от которых у вас волосы дыбом встанут. А если не встанут, то даю вам слово чести хадзиса, богобоязненного человека, что я верну вам деньги! Так, так, по одному… не толкайтесь, места хватит на всех!»

Если никто не двигался с места, то Хадзис опять свистел, снова начинал зазывать, и, наконец, всегда находился кто-то – обычно неженатый мужчина – который выискивал в своём кармане монету, дабы тоже узреть брачные тайны. Хадзис тогда поднимал мешковину, и мужчина входил в шатёр; он озирался по сторонам, тёр глаза, но ничего не видел. И тогда Хадзис брал его под руку и говорил сладким голосом: «Друг мой, ты ведь ничего не видишь, верно? Не вытягивай напрасно шею – ты ничего и не увидишь. Но прошу тебя, когда выйдешь отсюда, никому об этом не рассказывай, потому что тогда ты прослывёшь глупцом. Вместо этого скажи им, что увидел множество страшных тайн, и что с этого дня твоя жизнь изменилась, ибо теперь ты понял, что такое женщины, что такое брак и что такое мир… Вот что ты должен сказать, дабы остальные тоже в этом уверились и не издевались бы над тобой. Ты понял? Теперь ступай своим путём, чтобы и другие могли войти».

Таким способом Хадзис заработал деньжат, вернулся в свою деревню Кастелло с золотой цепочкой на жилете и стал старейшиной. Но теперь бедняга одряхлел, оглох, наполовину ослеп, мозги его размякли, и сейчас он сидел во дворе церкви, потирая свои распухшие колени, в то время как из его беззубого рта бежала слюна.

Остальные стояли на могильных плитах и спорили. Начали они с обсуждения вчерашней всенощной, на которой зачитывались Двенадцать Евангелий. Старый Мандрас не мог понять, зачем Христос пошёл против иудейского закона, раз тот был вручён Моисею на горе Синай самим Богом. А Андреас не понимал, почему, если Христос был всемогущ, Он не хлопнул в ладоши, чтобы ангелы с мечами спустились с небес и перебили евреев.

- Я бы на Его месте, - говорил он, - так и сделал. В конце концов, Бог я или нет? Поэтому я бы вёл себя как лев, а не как ягнёнок. А ты что скажешь, Кириакос?

Кириакос, который уже много лет таил мечту стать священником, откашлялся и почесал голову. Мой долг, подумал он, высказаться и просветить их. Он получил кое-какое образование, и когда поблизости не было отца Яннароса, набирался смелости и высказывал своё мнение. И вот своим низким певучим голосом он начал рассказывать о Христе; что Он, как и сам Кириакос, был бедным простодушным человеком с длинными волосами, и тоже хотел стать священником, чтобы нести слово истины. Но богатые и сильные мира сего преследовали Его, поносили Его, побивали Его и сегодня, в Страстную Пятницу собирались Его убить.

- Видите? - заключил старый Мандрас. – Вот что происходит с теми, кто возвышает свой голос.

Кириакос посмотрел по сторонам на случай, если вдруг появится отец Яннарос, и, не увидев его, воспрянул духом. Буквально несколько месяцев назад он нашел объяснение поступкам Христа и чувствовал, что не имеет права держать это при себе – мы не должны скрывать свет под спудом – так что он приступил к просвещению односельчан.

- К вашему сведению, для общества Христос был тем, что мы называем неправильным глаголом.

- И что это значит? - спросил цирюльник Панагос. – Объяснись, учитель.

- Это значит, что все люди вокруг Него, книжники и фарисеи, Анна, Кайафа, были правильными глаголами; то есть, у них были писаные законы, со времён их предков, и они подчинялись этим законам. Они в точности знали, что хорошо и что плохо, что благородно и что бесчестно, ибо у них были Десять Заповедей в качестве ориентира. Тот, кто им следовал, как сыр в масле катался, а тот, кто их нарушал, становился бунтовщиком, поднявшим голову против общества, и общество гневалось, приходило в замешательство и чувствовало, как основы его шатаются. Поэтому оно хватало неправильный глагол и говорило ему: «Значит, ты отказываешься спрягаться как все мы, по правилам? Так пропади ты пропадом!»    

- А, так вот оно что… - сказал Стелианос и потёр своё ухо, которое всё ещё болело. – Но кто тогда прав? Кириакос, дружище, я перестаю понимать. Как может один идти против всех? Разве можно сказать про священную традицию, доставшуюся от отцов, что она тебе не нравится? Разве прилично было бы с твоей стороны прийти в мой дом и сказать мне: «Нехорош твой ткацкий станок!», а затем взять топор и разрубить его на куски? Да ведь этот станок достался мне от отцов и дедов; так они меня учили ткать и зарабатывать свой хлеб, а потом появляешься ты и…

- Христос прав! – перебил медник. – Почему бы и нет? Мы что, застоявшаяся вода в омуте? Мир движется, он живое существо, ребята, он растёт. Во младенчестве он носил одну одежду, а когда подрос – другую. Он сбрасывает пелёнки и слюнявчики и надевает штаны, он покидает отца и мать и строит свой собственный дом. Почему бы нет? Я не говорю, что от пелёнок и слюнявчиков нет проку – но они для младенцев. Христос был первый, кто осознал, что Он больше не младенец, что старые законы, пелёнки и слюнявчики, Ему не годятся. Понимаете, о чём я?

- А сам-то ты понимаешь? – ответил пришедший в бешенство старейшина. – Где ты понабрался такого вздора, в своей лудильне?

- Погоди, почтенный старейшина, ты богат, - ответил, гневно дыша, медник, - но ничего, и железо гнётся, попав в огонь, и ты тоже согнёшься, погоди. И это, к твоему сведению, я узнал в своей лудильне.

Услышав это, Кириакос подскочил от радости.

- А огонь есть Христос! – воскликнул он.

- Ах так… - сказал старый Мандрас, глядя на медника, и глаза его потемнели, – правильно тебя называют большевиком.

Андреас рассмеялся.

– Меня теперь будут звать не большевиком, а неправильным глаголом! Благослови Бог Кириакоса за то, что открыл мне глаза.

Старый Хадзис, по-прежнему сидевший на каменной скамье, смотрел тусклым взором на дерущих горло и жестикулирующих односельчан и не мог понять причину этой суматохи. Он навострял свои волосатые и глухие уши, но не слышал; до него доходил лишь звук подобный тому, с каким черепахи стучат друг о друга своими панцирями.

- Ребята, что происходит? – то и дело спрашивал он, а с его подбородка стекала слюна.

Он умолкал, а потом опять:

- Ребята, что происходит? – Но никто не удосуживался ответить.

Наконец, цирюльнику Панагосу это надоело, он подошел к нему и проорал ему в ухо:

- Почтенный Хадзис, твои сундуки хотят открыть! Открыть твои сундуки, слышишь? Чтобы поглядеть, сколько ты припрятал денег.

Руки и ноги старика обмякли; казалось, он вот-вот развалится на части.

- А? Кто? Кто, ты сказал? – залепетал он, и слюна залила ему воротник.

- Бедняки! – прокричал ему в ухо цирюльник. - Бедняки, голодные, босые!

Старик захихикал; сердце его вернулось на место.

- Бедняки? – ответил он. – Ни черта у них не выйдет! Есть Бог на небесах.

Цирюльник склонился над стариком и снова прокричал ему в ухо:

- Но, говорят, у бедных тоже есть Бог, и Он тоже бос и голоден. И, говорят, Он ведет учёт и помечает красным крестом дверь каждого богача. И, говорят, Он уже поставил красный крест и на твоей двери!

Старик снова задрожал; он пытался что-то сказать, но язык его путался.

- Оставь бедолагу в покое, пока его удар не хватил, - сказал Стелианос, сжалившись над Хадзисом.

- Ты, цирюльник вшивый, - вспыхнул старый Мандрас, - кто внушил тебе такие богохульства? Этот учитель? Или же сам отец Яннарос, священник в красной камилавке?

- Не учитель, почтенный Мандрас, и не отец Яннарос, - ответил цирюльник, и глаза его потемнели. – Мне это сказал трёхлетний ребенок, что на днях умер от голода.  

- Какой еще ребёнок, идиот?

- Мой ребёнок.

Все умолкли; действительно, буквально на днях ребёнок Панагоса умер от голода; уже много месяцев назад Панагос закрыл свою цирюльню, ибо у жителей деревни не было денег, и они больше не стригли волос и не брили бород.

И пока все хранили молчание, пристыженные, словно они собственноручно убили этого ребёнка, появился разгоряченный извозчик Матиос.

- Слава Богу, мы катимся в ад! – радостно закричал он, завидев односельчан. – Говорят, у нас кончились патроны, и краснобереточники прознали об этом. И они в любой момент готовы спуститься, чтобы сжечь нас, перерезать и положить конец нашим страданиям!

Произнося эти слова, он довольно потирал руки.

Бедняга Матиос, он был обжора – но ему нечего было есть, выпивоха – но нечего было и выпить, женолюб – но до того страшен и беден, что ни одна женщина на него даже не глядела. Поэтому он обратился против мира: «К чёрту всё, раз я беден, то и все остальные должны быть бедны; раз мне нечего есть, то и всем остальным должно быть нечего есть; вот в чём подлинный смысл Бога и справедливости».

Старый Мандрас в гневе замахнулся своим посохом.

- Прикуси язык, грязный босяк! Если б Господь прислушивался к чаяниям стервятников, в живых бы никого не осталось! – закричал он и бросился на Матиоса.

Но медник схватил его за руку.

- Не гневайся, почтенный Мандрас, - сказал он. – Колесо фортуны вертится, и бедные станут богатыми, богатые станут бедными, а нож одинаково режет всех – и богатых, и бедных. Помнишь монаха, что на днях привозил Пояс Богородицы? Помнишь, что он кричал, проезжая мимо казармы? «Убивайте, дети мои, убивайте, и простятся вам ваши грехи!» Вот что он кричал, потому мы и убиваем!

- Монах сказал убивать красных, а не почтенных людей, - ответил старейшина.

Андреас рассмеялся.

– Не беспокойся, мой почтенный друг, наверняка есть и другой монах, который путешествует и проповедует мятежникам «Убивайте! Убивайте чернобереточников, убивайте почтенных людей и простятся вам ваши грехи!» Потому и они тоже убивают. И потому Матиос прав, всеми нами завладел дьявол!

Не выдержал и Матиос.

– Эй, почтенный Мандрас, я скажу тебе одну старую поговорку, уж не взыщи. Сатана забирает половину из заработанного честным трудом и всё, что заработано нечестно, да и владельца в придачу! Ни шиша у тебя не останется, а тебя самого, старый барыга, очень скоро приберёт дьявол.

С этими словами он развернулся и одним махом миновал церковный двор. Посох старейшины стукнулся о стену, раскрошив побелку.

В этот момент на пороге своей кельи появился отец Яннарос. Он слышал крики во дворе, но мысли его были поглощены Страстями Христовыми и страстями человеческими; он силился придти к чему-нибудь и переводил взор с резной иконы Второго Пришествия работы его друга-мученика Арсениоса на икону Святого Константина-Огнеходца.

Ах, размышлял он, если бы только человек мог ходить по горящим углям и танцевать на них! Ступать по этой земле и не поддаваться отчаянию, страху или богохульству!

Он смотрел на икону Огнеходца, и в нём крепла уверенность: «Бог это не прохладная вода – нет, Он не прохладная вода, что освежает, когда её пьешь. Бог есть огонь, и ты должен шагать по нему, и не просто шагать, но и – что самое трудное – танцевать на этом огне! И в тот миг, когда ты сможешь на нём танцевать, огонь превратится в прохладную воду; а до тех пор – какая же это борьба, Господи, какая мука!»

Он встал; всё утро он украшал Гроб Господень полевыми цветами, что ему принесли из Прастовы; он снял Христа с Распятия, уложил его на полевые цветы, наклонился и поцеловал его окровавленные ноги, его окровавленные руки, его бок с подтёками белой и красной краски. «Потерпи, дитя моё, - сказал ему отец Яннарос. – Пустяки, не тревожься. Ты – Бог, и Ты воскреснешь. А сейчас спи».

Но теперь, когда отец Яннарос остался один в своей келье, в нём снова пробудились голоса, задающие вопросы без ответов, и, взволнованный он встал и принял решение: «Пойду в церковь. Я отягощён тревогами, я должен знать, что мне делать, моя деревня в опасности, моя душа в опасности. Он должен дать мне ответ – куда идти, направо или налево. Во имя Господа – ответ!»

Он перекрестился и с непокрытой головой и босыми ногами переступил порог своей кельи. Лицо его было мрачным, кровь прилила к голове.

- Котёл бурлит, - пробормотал ткач Стелианос, увидев приближающегося отца Яннароса. – Ребята, внимание!

Они расступились, чтобы дать отцу Яннаросу пройти; тот даже на них не взглянул, глаза его были устремлены к Богу, и в ослепительном свете он никого другого не видел.

- Что нового, отец? – спросил медник. – Ну как, уже решил чего-нибудь?

- Я иду говорить с Господом и не хочу болтать с людьми.

- Не впутывай нас в новые беды, священник, - сказал старый Мандрас, с ненавистью глядя на отца Яннароса. – Твой взор полон измены.

- Мой взор полон умирающими детьми, оставь меня.

- Я никого не боюсь в этой деревне, - сказал старейшина, - кроме тебя, отец Яннарос.

- Я тоже тебя боюсь, почтенный Мандрас, но забудь сейчас о собственной выгоде и подумай о деревне.

- А это одно и то же. Что ты замыслил на сей раз, отец Яннарос? Ты вкладываешь в уста Бога всё, что выгодно тебе, а потом ты выходишь на амвон и говоришь: «Господь сказал мне то, Господь сказал мне это». Эй, отец Яннарос, тебе это сказал Господь, или ты сам насвистел это Господу, мошенник?

- О чём они говорят? О чём спорят? – завизжал старый Хадзис и потер свои ноющие колени.

Но никто ему не ответил; все уставились на двух почтенных спорщиков.

- Священник есть голос Господа на земле, - сказал отец Яннарос и отстранил старейшину, чтобы пройти. – Не навлекай на себя новой кары, проклятый старик! Хватит с тебя и того зла, что ты причинил вдовам и сиротам!

Старый скряга открыл было рот, чтобы ответить, но тут позади них послышалось лошадиное ржание; все обернулись и увидели, как них летит капитан, пришпоривая своего серого коня. Заметив, что жители деревни обступили священника, он взвился змеей. Предатель что-то замышляет, подумал он и бросился к ним, яростно щелкая в воздухе хлыстом.  

- Болгары! Большевики! Предатели! – рычал он, разворачивая коня то в одну, то в другую сторону, и тот вертелся, исходя пеной, как и его хозяин. Все разбежались, лишь отец Яннарос остался на пороге церкви.

- Я повешу тебя вверх тормашками, негодяй! Зачем ты собираешь людей? К чему ты их подстрекаешь?

- Мне жаль тебя, капитан, - спокойным суровым голосом ответил отец Яннарос, - мне жаль тебя, твоё сердце наполнено ядом, и ты хочешь отравить весь мир, но есть Бог на небесах.

С этими словами он схватил поводья коня. Капитан наклонился, уставился на священника, и глаза его были полны желчи.

- Негодяй! – снова прорычал он и замахнулся хлыстом.

Но священник лишь смотрел на него с состраданием и горечью.

- Сын мой, - мягко сказал он, - ты всё ещё человек? Ты когда-нибудь вспоминаешь о своей матери? Могу я поговорить с тобой?

Капитан пришёл в замешательство, кровь отхлынула от его лица; словно вспышка молнии ослепила его, и всё окружающее исчезло - остался лишь скромный деревенский домик, дрожащий в воздухе, а на пороге стояла сгорбленная улыбающаяся старушка в белых одеждах – тех, что носила она невестой и что будут на ней в гробу; она ждала своего сына. При вспышке молнии капитан ясно увидел морщины на ее лице; он увидел ее глаза, полные терпения и кротости, её иссохшие губы… И вдруг всё рассеялось – порог дома, его старая мать. Капитан вновь видел перед собой отца Яннароса.

- Чего тебе надо? – рявкнул он. – Разве я не говорил тебе, не смотри на меня так? Поди прочь!

- Сын мой, если бы ты только спокойно выслушал меня… - сказал отец Яннарос и, не выпуская поводья, с состраданием взглянул на капитана.

- Так говори, чего тебе надо?

- Сын мой, это ужасный миг; по нему будут судить твою жизнь. Если ты настоящий мужчина, сей миг это подтвердит; твои дети и внуки будут судить о тебе по твоим нынешним действиям. Бог будет судить тебя… Ты меня слышишь?  

- Говори, говори, я слушаю!

- Судьба вложила в твои руки великую силу, здесь в Кастелло ты можешь делать всё, что тебе вздумается: ты можешь лишать жизни, можешь даровать жизнь, можешь спалить эту деревню дотла, можешь спасти её от огня и смерти – выбирай! Ты уже выбрал?

- Не проси меня, к чему ты клонишь?

- Я хочу достучаться до твоего сердца, если у тебя ещё есть сердце. Вот почему я спросил, помнишь ли ты ещё свою мать.

- Не напоминай мне о моей матери! – завопил капитан, словно его ударили ножом. – Я не хочу, чтобы ты напоминал мне о моей матери!

- Слава Богу, у тебя еще осталось сердце, капитан, - сказал отец Яннарос, и лицо его просияло. – У тебя ещё есть сердце, слезай с коня, давай присядем вместе и забудем прошлое, будь оно проклято! Спасём нашу деревню – разве тебе её не жалко? В Кастелло ты владеешь мечом, а я – Словом Божьим, так спускайся же, и давай объединим две эти великие силы, сын мой, - с этими словами священник погладил взмыленную грудь коня и умоляюще посмотрел в глаза капитану.

- Давай же, - продолжал он, - перекрестись и прими решение…

Солнце уже клонилось к закату, и дикие горы словно бы расцветали фиалками; послышалось рычание первых шакалов. Над церковью бесшумно пролетела стая насытившихся воронов; с вершины горы подул легкий пронизывающий ветерок.

- Речь не только о Кастелло, сын мой, - снова раздался голос священника, - речь не только о Кастелло, но обо всей Греции, обо всём мире… Христос в опасности, решайся…

Капитан больше не мог сдерживаться.

– Молчать! – заревел он. – Христос, Христос, Греция!.. – рот его извергал слюну и пену. – Ты опять принялся за свои заклинания, святотатец! Давай начистоту – ты хочешь, чтобы я отдал деревню мятежникам, да? Ты этого хочешь, предатель? Получай! – и он в ярости взмахнул рукой; хлыст полоснул отца Яннароса по шее и щеке. Капитан с рычанием вонзил окровавленные шпоры в брюхо своего коня.

- Дитя моё, - воскликнул священник, и глаза его наполнились слезами, - дитя моё, ещё есть время; пред тобой открывается пропасть – остановись! Остановись, иначе пропадёшь!

- И пускай пропаду! - снова прорычал капитан и направил своего коня к казарме. – Я принял решение, и пускай пропаду!

- Я тоже принял решение, - крикнул ему отец Яннарос, вздымая руки к небу. – Господь нас рассудит!

Всадник исчез за поворотом дороги, но всё ещё слышалось, как жалобно ржёт от боли лошадь с окровавленным брюхом.  

Священник недвижно стоял и смотрел, как в воздухе сгущается туман; он дотронулся до щеки и шеи и только тогда почувствовал боль; он взглянул на свою руку – она была вся в крови.

- Впредь мне больше нечего ждать от людей, - пробормотал он, – да и на что они мне? У меня есть Бог – пойду и поговорю с Ним.




перевод: kapetan_zorbas


[1] Арабское слово, значит совершивший хадж, т. е. паломник. В греческом языке означает то же самое, только местом паломничества является Иерусалим и река Иордан; свидетельствуя своё уважение к паломникам, люди даже прибавляли почётное звание «хадзис» к их именам. Т.к. в Кастелло такой паломник всего один, то это почётное звание превратилось в имя – прим.перев.

Comments

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2018
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner