kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Category:

Никос Казандзакис, роман "Братоубийцы", глава 8 (перевод: kapetan_zorbas)

В Страстную Пятницу во дворе церкви собрались и сцепились в жарком споре пять-шесть местных жителей: Стелианос, ткач с покусанным ухом; Андреас, медник с толстыми грязными ручищами; Кириакос, глашатай с длинными засаленными волосами; и Панагос, деревенский цирюльник, босой, угрюмый, в чёрной рубахе. В центре стоял костлявый Мандрас с маленькими хитрыми глазками, старый барыга, владелец большого хозяйства.

Хадзис, самый древний из старейшин, сидел на каменной скамье рядом с дверью, греясь на солнце; у него распухли суставы, и он стонал от боли. Он приплёлся в церковь, чтобы взять с Гробницы Христовой горсть миртовых листьев и розмарина – он воскуривал их, когда боли становились невыносимыми, как поступали и его деды, дабы успокоить свой ревматизм. Какой толк от врачей и их дьявольских штучек, будь они прокляты! Благословенные листья гораздо действеннее, да и выгоднее.

Хадзис был хитрец, немало повидавший в дни своей молодости; он объездил весь мир, добравшись до самых Афин, и даже дальше – до самого Бейрута, и даже ещё дальше – до реки Иордан. Там он окунулся в священные воды и вышел из них хадзисом[1]. «Стать хадзисом, - говорил он себе, - это полезная штука, люди теперь больше тебя уважают, и их гораздо легче обмануть». И действительно, в тот самый миг, как он вышел из вод Иордана, его осенила блестящая идея. Прежде он зарабатывал на жизнь чисткой обуви, был носильщиком, контрабандистом, подвергался опасностям, голодал; но теперь, став хадзисом, он узрел свет. На все те деньги, что у него были, он накупил мешковины, деревянных жердей, несколько мотков верёвки – и принялся разгуливать по деревням и городам Анатолии. Куда бы ни приходил, он сооружал шатёр и вывешивал белую тряпку, на которой крупными буквами было написано «Брачные тайны», а затем вставал у своего шатра, заложив два пальца в рот и свистя. Когда вокруг собирались люди, хитрый Хадзис, перекрестившись, влезал на табурет и начинал кричать: «Дамы и господа, здесь, в этом шатре вы станете свидетелями брачных тайн, страшных брачных тайн, всего лишь за одну драхму; проходите же, дамы и господа, что такое одна драхма? Однако, заплатив эту жалкую монетку, вы увидите ужасающие, жуткие тайны брака, от которых у вас волосы дыбом встанут. А если не встанут, то даю вам слово чести хадзиса, богобоязненного человека, что я верну вам деньги! Так, так, по одному… не толкайтесь, места хватит на всех!»

Если никто не двигался с места, то Хадзис опять свистел, снова начинал зазывать, и, наконец, всегда находился кто-то – обычно неженатый мужчина – который выискивал в своём кармане монету, дабы тоже узреть брачные тайны. Хадзис тогда поднимал мешковину, и мужчина входил в шатёр; он озирался по сторонам, тёр глаза, но ничего не видел. И тогда Хадзис брал его под руку и говорил сладким голосом: «Друг мой, ты ведь ничего не видишь, верно? Не вытягивай напрасно шею – ты ничего и не увидишь. Но прошу тебя, когда выйдешь отсюда, никому об этом не рассказывай, потому что тогда ты прослывёшь глупцом. Вместо этого скажи им, что увидел множество страшных тайн, и что с этого дня твоя жизнь изменилась, ибо теперь ты понял, что такое женщины, что такое брак и что такое мир… Вот что ты должен сказать, дабы остальные тоже в этом уверились и не издевались бы над тобой. Ты понял? Теперь ступай своим путём, чтобы и другие могли войти».

Таким способом Хадзис заработал деньжат, вернулся в свою деревню Кастелло с золотой цепочкой на жилете и стал старейшиной. Но теперь бедняга одряхлел, оглох, наполовину ослеп, мозги его размякли, и сейчас он сидел во дворе церкви, потирая свои распухшие колени, в то время как из его беззубого рта бежала слюна.

Остальные стояли на могильных плитах и спорили. Начали они с обсуждения вчерашней всенощной, на которой зачитывались Двенадцать Евангелий. Старый Мандрас не мог понять, зачем Христос пошёл против иудейского закона, раз тот был вручён Моисею на горе Синай самим Богом. А Андреас не понимал, почему, если Христос был всемогущ, Он не хлопнул в ладоши, чтобы ангелы с мечами спустились с небес и перебили евреев.

- Я бы на Его месте, - говорил он, - так и сделал. В конце концов, Бог я или нет? Поэтому я бы вёл себя как лев, а не как ягнёнок. А ты что скажешь, Кириакос?

Кириакос, который уже много лет таил мечту стать священником, откашлялся и почесал голову. Мой долг, подумал он, высказаться и просветить их. Он получил кое-какое образование, и когда поблизости не было отца Яннароса, набирался смелости и высказывал своё мнение. И вот своим низким певучим голосом он начал рассказывать о Христе; что Он, как и сам Кириакос, был бедным простодушным человеком с длинными волосами, и тоже хотел стать священником, чтобы нести слово истины. Но богатые и сильные мира сего преследовали Его, поносили Его, побивали Его и сегодня, в Страстную Пятницу собирались Его убить.

- Видите? - заключил старый Мандрас. – Вот что происходит с теми, кто возвышает свой голос.

Кириакос посмотрел по сторонам на случай, если вдруг появится отец Яннарос, и, не увидев его, воспрянул духом. Буквально несколько месяцев назад он нашел объяснение поступкам Христа и чувствовал, что не имеет права держать это при себе – мы не должны скрывать свет под спудом – так что он приступил к просвещению односельчан.

- К вашему сведению, для общества Христос был тем, что мы называем неправильным глаголом.

- И что это значит? - спросил цирюльник Панагос. – Объяснись, учитель.

- Это значит, что все люди вокруг Него, книжники и фарисеи, Анна, Кайафа, были правильными глаголами; то есть, у них были писаные законы, со времён их предков, и они подчинялись этим законам. Они в точности знали, что хорошо и что плохо, что благородно и что бесчестно, ибо у них были Десять Заповедей в качестве ориентира. Тот, кто им следовал, как сыр в масле катался, а тот, кто их нарушал, становился бунтовщиком, поднявшим голову против общества, и общество гневалось, приходило в замешательство и чувствовало, как основы его шатаются. Поэтому оно хватало неправильный глагол и говорило ему: «Значит, ты отказываешься спрягаться как все мы, по правилам? Так пропади ты пропадом!»    

- А, так вот оно что… - сказал Стелианос и потёр своё ухо, которое всё ещё болело. – Но кто тогда прав? Кириакос, дружище, я перестаю понимать. Как может один идти против всех? Разве можно сказать про священную традицию, доставшуюся от отцов, что она тебе не нравится? Разве прилично было бы с твоей стороны прийти в мой дом и сказать мне: «Нехорош твой ткацкий станок!», а затем взять топор и разрубить его на куски? Да ведь этот станок достался мне от отцов и дедов; так они меня учили ткать и зарабатывать свой хлеб, а потом появляешься ты и…

- Христос прав! – перебил медник. – Почему бы и нет? Мы что, застоявшаяся вода в омуте? Мир движется, он живое существо, ребята, он растёт. Во младенчестве он носил одну одежду, а когда подрос – другую. Он сбрасывает пелёнки и слюнявчики и надевает штаны, он покидает отца и мать и строит свой собственный дом. Почему бы нет? Я не говорю, что от пелёнок и слюнявчиков нет проку – но они для младенцев. Христос был первый, кто осознал, что Он больше не младенец, что старые законы, пелёнки и слюнявчики, Ему не годятся. Понимаете, о чём я?

- А сам-то ты понимаешь? – ответил пришедший в бешенство старейшина. – Где ты понабрался такого вздора, в своей лудильне?

- Погоди, почтенный старейшина, ты богат, - ответил, гневно дыша, медник, - но ничего, и железо гнётся, попав в огонь, и ты тоже согнёшься, погоди. И это, к твоему сведению, я узнал в своей лудильне.

Услышав это, Кириакос подскочил от радости.

- А огонь есть Христос! – воскликнул он.

- Ах так… - сказал старый Мандрас, глядя на медника, и глаза его потемнели, – правильно тебя называют большевиком.

Андреас рассмеялся.

– Меня теперь будут звать не большевиком, а неправильным глаголом! Благослови Бог Кириакоса за то, что открыл мне глаза.

Старый Хадзис, по-прежнему сидевший на каменной скамье, смотрел тусклым взором на дерущих горло и жестикулирующих односельчан и не мог понять причину этой суматохи. Он навострял свои волосатые и глухие уши, но не слышал; до него доходил лишь звук подобный тому, с каким черепахи стучат друг о друга своими панцирями.

- Ребята, что происходит? – то и дело спрашивал он, а с его подбородка стекала слюна.

Он умолкал, а потом опять:

- Ребята, что происходит? – Но никто не удосуживался ответить.

Наконец, цирюльнику Панагосу это надоело, он подошел к нему и проорал ему в ухо:

- Почтенный Хадзис, твои сундуки хотят открыть! Открыть твои сундуки, слышишь? Чтобы поглядеть, сколько ты припрятал денег.

Руки и ноги старика обмякли; казалось, он вот-вот развалится на части.

- А? Кто? Кто, ты сказал? – залепетал он, и слюна залила ему воротник.

- Бедняки! – прокричал ему в ухо цирюльник. - Бедняки, голодные, босые!

Старик захихикал; сердце его вернулось на место.

- Бедняки? – ответил он. – Ни черта у них не выйдет! Есть Бог на небесах.

Цирюльник склонился над стариком и снова прокричал ему в ухо:

- Но, говорят, у бедных тоже есть Бог, и Он тоже бос и голоден. И, говорят, Он ведет учёт и помечает красным крестом дверь каждого богача. И, говорят, Он уже поставил красный крест и на твоей двери!

Старик снова задрожал; он пытался что-то сказать, но язык его путался.

- Оставь бедолагу в покое, пока его удар не хватил, - сказал Стелианос, сжалившись над Хадзисом.

- Ты, цирюльник вшивый, - вспыхнул старый Мандрас, - кто внушил тебе такие богохульства? Этот учитель? Или же сам отец Яннарос, священник в красной камилавке?

- Не учитель, почтенный Мандрас, и не отец Яннарос, - ответил цирюльник, и глаза его потемнели. – Мне это сказал трёхлетний ребенок, что на днях умер от голода.  

- Какой еще ребёнок, идиот?

- Мой ребёнок.

Все умолкли; действительно, буквально на днях ребёнок Панагоса умер от голода; уже много месяцев назад Панагос закрыл свою цирюльню, ибо у жителей деревни не было денег, и они больше не стригли волос и не брили бород.

И пока все хранили молчание, пристыженные, словно они собственноручно убили этого ребёнка, появился разгоряченный извозчик Матиос.

- Слава Богу, мы катимся в ад! – радостно закричал он, завидев односельчан. – Говорят, у нас кончились патроны, и краснобереточники прознали об этом. И они в любой момент готовы спуститься, чтобы сжечь нас, перерезать и положить конец нашим страданиям!

Произнося эти слова, он довольно потирал руки.

Бедняга Матиос, он был обжора – но ему нечего было есть, выпивоха – но нечего было и выпить, женолюб – но до того страшен и беден, что ни одна женщина на него даже не глядела. Поэтому он обратился против мира: «К чёрту всё, раз я беден, то и все остальные должны быть бедны; раз мне нечего есть, то и всем остальным должно быть нечего есть; вот в чём подлинный смысл Бога и справедливости».

Старый Мандрас в гневе замахнулся своим посохом.

- Прикуси язык, грязный босяк! Если б Господь прислушивался к чаяниям стервятников, в живых бы никого не осталось! – закричал он и бросился на Матиоса.

Но медник схватил его за руку.

- Не гневайся, почтенный Мандрас, - сказал он. – Колесо фортуны вертится, и бедные станут богатыми, богатые станут бедными, а нож одинаково режет всех – и богатых, и бедных. Помнишь монаха, что на днях привозил Пояс Богородицы? Помнишь, что он кричал, проезжая мимо казармы? «Убивайте, дети мои, убивайте, и простятся вам ваши грехи!» Вот что он кричал, потому мы и убиваем!

- Монах сказал убивать красных, а не почтенных людей, - ответил старейшина.

Андреас рассмеялся.

– Не беспокойся, мой почтенный друг, наверняка есть и другой монах, который путешествует и проповедует мятежникам «Убивайте! Убивайте чернобереточников, убивайте почтенных людей и простятся вам ваши грехи!» Потому и они тоже убивают. И потому Матиос прав, всеми нами завладел дьявол!

Не выдержал и Матиос.

– Эй, почтенный Мандрас, я скажу тебе одну старую поговорку, уж не взыщи. Сатана забирает половину из заработанного честным трудом и всё, что заработано нечестно, да и владельца в придачу! Ни шиша у тебя не останется, а тебя самого, старый барыга, очень скоро приберёт дьявол.

С этими словами он развернулся и одним махом миновал церковный двор. Посох старейшины стукнулся о стену, раскрошив побелку.

В этот момент на пороге своей кельи появился отец Яннарос. Он слышал крики во дворе, но мысли его были поглощены Страстями Христовыми и страстями человеческими; он силился придти к чему-нибудь и переводил взор с резной иконы Второго Пришествия работы его друга-мученика Арсениоса на икону Святого Константина-Огнеходца.

Ах, размышлял он, если бы только человек мог ходить по горящим углям и танцевать на них! Ступать по этой земле и не поддаваться отчаянию, страху или богохульству!

Он смотрел на икону Огнеходца, и в нём крепла уверенность: «Бог это не прохладная вода – нет, Он не прохладная вода, что освежает, когда её пьешь. Бог есть огонь, и ты должен шагать по нему, и не просто шагать, но и – что самое трудное – танцевать на этом огне! И в тот миг, когда ты сможешь на нём танцевать, огонь превратится в прохладную воду; а до тех пор – какая же это борьба, Господи, какая мука!»

Он встал; всё утро он украшал Гроб Господень полевыми цветами, что ему принесли из Прастовы; он снял Христа с Распятия, уложил его на полевые цветы, наклонился и поцеловал его окровавленные ноги, его окровавленные руки, его бок с подтёками белой и красной краски. «Потерпи, дитя моё, - сказал ему отец Яннарос. – Пустяки, не тревожься. Ты – Бог, и Ты воскреснешь. А сейчас спи».

Но теперь, когда отец Яннарос остался один в своей келье, в нём снова пробудились голоса, задающие вопросы без ответов, и, взволнованный он встал и принял решение: «Пойду в церковь. Я отягощён тревогами, я должен знать, что мне делать, моя деревня в опасности, моя душа в опасности. Он должен дать мне ответ – куда идти, направо или налево. Во имя Господа – ответ!»

Он перекрестился и с непокрытой головой и босыми ногами переступил порог своей кельи. Лицо его было мрачным, кровь прилила к голове.

- Котёл бурлит, - пробормотал ткач Стелианос, увидев приближающегося отца Яннароса. – Ребята, внимание!

Они расступились, чтобы дать отцу Яннаросу пройти; тот даже на них не взглянул, глаза его были устремлены к Богу, и в ослепительном свете он никого другого не видел.

- Что нового, отец? – спросил медник. – Ну как, уже решил чего-нибудь?

- Я иду говорить с Господом и не хочу болтать с людьми.

- Не впутывай нас в новые беды, священник, - сказал старый Мандрас, с ненавистью глядя на отца Яннароса. – Твой взор полон измены.

- Мой взор полон умирающими детьми, оставь меня.

- Я никого не боюсь в этой деревне, - сказал старейшина, - кроме тебя, отец Яннарос.

- Я тоже тебя боюсь, почтенный Мандрас, но забудь сейчас о собственной выгоде и подумай о деревне.

- А это одно и то же. Что ты замыслил на сей раз, отец Яннарос? Ты вкладываешь в уста Бога всё, что выгодно тебе, а потом ты выходишь на амвон и говоришь: «Господь сказал мне то, Господь сказал мне это». Эй, отец Яннарос, тебе это сказал Господь, или ты сам насвистел это Господу, мошенник?

- О чём они говорят? О чём спорят? – завизжал старый Хадзис и потер свои ноющие колени.

Но никто ему не ответил; все уставились на двух почтенных спорщиков.

- Священник есть голос Господа на земле, - сказал отец Яннарос и отстранил старейшину, чтобы пройти. – Не навлекай на себя новой кары, проклятый старик! Хватит с тебя и того зла, что ты причинил вдовам и сиротам!

Старый скряга открыл было рот, чтобы ответить, но тут позади них послышалось лошадиное ржание; все обернулись и увидели, как них летит капитан, пришпоривая своего серого коня. Заметив, что жители деревни обступили священника, он взвился змеей. Предатель что-то замышляет, подумал он и бросился к ним, яростно щелкая в воздухе хлыстом.  

- Болгары! Большевики! Предатели! – рычал он, разворачивая коня то в одну, то в другую сторону, и тот вертелся, исходя пеной, как и его хозяин. Все разбежались, лишь отец Яннарос остался на пороге церкви.

- Я повешу тебя вверх тормашками, негодяй! Зачем ты собираешь людей? К чему ты их подстрекаешь?

- Мне жаль тебя, капитан, - спокойным суровым голосом ответил отец Яннарос, - мне жаль тебя, твоё сердце наполнено ядом, и ты хочешь отравить весь мир, но есть Бог на небесах.

С этими словами он схватил поводья коня. Капитан наклонился, уставился на священника, и глаза его были полны желчи.

- Негодяй! – снова прорычал он и замахнулся хлыстом.

Но священник лишь смотрел на него с состраданием и горечью.

- Сын мой, - мягко сказал он, - ты всё ещё человек? Ты когда-нибудь вспоминаешь о своей матери? Могу я поговорить с тобой?

Капитан пришёл в замешательство, кровь отхлынула от его лица; словно вспышка молнии ослепила его, и всё окружающее исчезло - остался лишь скромный деревенский домик, дрожащий в воздухе, а на пороге стояла сгорбленная улыбающаяся старушка в белых одеждах – тех, что носила она невестой и что будут на ней в гробу; она ждала своего сына. При вспышке молнии капитан ясно увидел морщины на ее лице; он увидел ее глаза, полные терпения и кротости, её иссохшие губы… И вдруг всё рассеялось – порог дома, его старая мать. Капитан вновь видел перед собой отца Яннароса.

- Чего тебе надо? – рявкнул он. – Разве я не говорил тебе, не смотри на меня так? Поди прочь!

- Сын мой, если бы ты только спокойно выслушал меня… - сказал отец Яннарос и, не выпуская поводья, с состраданием взглянул на капитана.

- Так говори, чего тебе надо?

- Сын мой, это ужасный миг; по нему будут судить твою жизнь. Если ты настоящий мужчина, сей миг это подтвердит; твои дети и внуки будут судить о тебе по твоим нынешним действиям. Бог будет судить тебя… Ты меня слышишь?  

- Говори, говори, я слушаю!

- Судьба вложила в твои руки великую силу, здесь в Кастелло ты можешь делать всё, что тебе вздумается: ты можешь лишать жизни, можешь даровать жизнь, можешь спалить эту деревню дотла, можешь спасти её от огня и смерти – выбирай! Ты уже выбрал?

- Не проси меня, к чему ты клонишь?

- Я хочу достучаться до твоего сердца, если у тебя ещё есть сердце. Вот почему я спросил, помнишь ли ты ещё свою мать.

- Не напоминай мне о моей матери! – завопил капитан, словно его ударили ножом. – Я не хочу, чтобы ты напоминал мне о моей матери!

- Слава Богу, у тебя еще осталось сердце, капитан, - сказал отец Яннарос, и лицо его просияло. – У тебя ещё есть сердце, слезай с коня, давай присядем вместе и забудем прошлое, будь оно проклято! Спасём нашу деревню – разве тебе её не жалко? В Кастелло ты владеешь мечом, а я – Словом Божьим, так спускайся же, и давай объединим две эти великие силы, сын мой, - с этими словами священник погладил взмыленную грудь коня и умоляюще посмотрел в глаза капитану.

- Давай же, - продолжал он, - перекрестись и прими решение…

Солнце уже клонилось к закату, и дикие горы словно бы расцветали фиалками; послышалось рычание первых шакалов. Над церковью бесшумно пролетела стая насытившихся воронов; с вершины горы подул легкий пронизывающий ветерок.

- Речь не только о Кастелло, сын мой, - снова раздался голос священника, - речь не только о Кастелло, но обо всей Греции, обо всём мире… Христос в опасности, решайся…

Капитан больше не мог сдерживаться.

– Молчать! – заревел он. – Христос, Христос, Греция!.. – рот его извергал слюну и пену. – Ты опять принялся за свои заклинания, святотатец! Давай начистоту – ты хочешь, чтобы я отдал деревню мятежникам, да? Ты этого хочешь, предатель? Получай! – и он в ярости взмахнул рукой; хлыст полоснул отца Яннароса по шее и щеке. Капитан с рычанием вонзил окровавленные шпоры в брюхо своего коня.

- Дитя моё, - воскликнул священник, и глаза его наполнились слезами, - дитя моё, ещё есть время; пред тобой открывается пропасть – остановись! Остановись, иначе пропадёшь!

- И пускай пропаду! - снова прорычал капитан и направил своего коня к казарме. – Я принял решение, и пускай пропаду!

- Я тоже принял решение, - крикнул ему отец Яннарос, вздымая руки к небу. – Господь нас рассудит!

Всадник исчез за поворотом дороги, но всё ещё слышалось, как жалобно ржёт от боли лошадь с окровавленным брюхом.  

Священник недвижно стоял и смотрел, как в воздухе сгущается туман; он дотронулся до щеки и шеи и только тогда почувствовал боль; он взглянул на свою руку – она была вся в крови.

- Впредь мне больше нечего ждать от людей, - пробормотал он, – да и на что они мне? У меня есть Бог – пойду и поговорю с Ним.




перевод: kapetan_zorbas


[1] Арабское слово, значит совершивший хадж, т. е. паломник. В греческом языке означает то же самое, только местом паломничества является Иерусалим и река Иордан; свидетельствуя своё уважение к паломникам, люди даже прибавляли почётное звание «хадзис» к их именам. Т.к. в Кастелло такой паломник всего один, то это почётное звание превратилось в имя – прим.перев.

Tags: Братоубийцы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments