?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Родерик Битон
Искушение, которого не было
Казандзакис и Борхес

Перевод с английского – kapetan_zorbas

(данная статья опубликована в сборнике «Scandalizing Jesus?»; список примечаний принадлежит самому автору статьи; отрывки из «Последнего искушения» здесь цитируются в переводе Олега Цыбенко)



Чжуан-цзы двадцать четыре столетия назад увидел себя во сне мотыльком и, проснувшись, не мог понять, кто он: человек, приснившийся себе мотыльком, или мотылек, видящий себя во сне человеком.

Хорхе Луис Борхес (1947)
(1)



Введение

Что именно происходит в последних четырех главах «Последнего искушения»? (2)  Большая часть претензий к этой книге и к ее экранизации сосредоточилась на изображении сексуальных отношений Иисуса, сначала с Марией Магдалиной, а затем в его бигамном союзе с Марией и Марфой, сестрами Лазаря. Для многих христиан это является богохульством. Защитники этой книги, а также фильма, ссылаются на пролог к самому роману и указывают, что ничего из этого «на самом деле» не происходило: всё это часть видения, в котором Иисус искушаем земным счастьем. Это и есть «последнее искушение», заявленное в названии романа, которое Иисус в итоге блистательно отвергает. Отсюда следует, что даже если Казандзакис не был в полной мере христианином, его вымышленное изображение Сына Божьего в конечном счете чтит необыкновенную истину, явленную в Писании. (3)

Как уже намекают название и эпиграф этой статьи, существует еще один способ прочтения этого ключевого эпизода в романе. В статье, опубликованной несколько лет назад, я допустил – пусть, робко и в рамках отступления – возможность того, что «внимательное чтение романа может навести на мысль, что Иисуса не столько искушают, сколько позволяют погнаться за двумя зайцами». (4)  В данной же статье я выведу это предположение из скобок и попытаюсь его подтвердить посредством внимательного чтения текста Казандзакиса, а также через сопоставление его с беллетристикой Борхеса, которая уводит от христианской религиозной традиции. Отсюда я, в конечном счете, предлагаю радикально другое и нерелигиозное прочтение вымышленной Казандзакисом биографии Иисуса.

Начнем с пролога романа. Он открывается размышлениями автора о «сущности», «природе» и «таинстве» Христа. (5)  Автор описывает, как при написании книги он следовал по «окровавленному пути Христа на Голгофу». Он подчеркивает, что «не будь в Христе частицы человеческого тепла, Он не стал бы примером в нашей жизни». Согласно прологу Христос на протяжении своей жизни последовательно преодолевал слабости и ограничения своей человеческой природы. Даже в последний момент, на кресте,

борьба его не окончилась, ибо на Кресте его ожидало Искушение, Последнее Искушение. Стремительно, словно вспышка молнии, перед угасающим взором Распятого пронеслось посланное Лукавым духом соблазнительное видение спокойной, счастливой жизни.

Далее следует, в целом, успокаивающий пересказ содержания заключительных глав, после чего пролог продолжает:

Вот каким было Последнее Искушение, явившееся, словно вспышка молнии, чтобы смутить последние мгновения Спасителя.
Но Христос тут же вскинул голову, открыл глаза и увидел, что нет, нет, он – слава Богу! – не стал предателем… Он выполнил доверенное Богом поручение… До самой последней минуты Искушение пыталось ввести его в соблазн, и Искушение было побеждено.
(6)

Этот пролог, по-видимому, был написан после самого романа и, подобно большинству прологов, с целью расположить читателя под определенным углом к последующему тексту. Читатель-христианин успокоен набожным, временами даже сентиментальным, тоном, подразумевающим, что последующая история повествует о Христе, Сыне Божьем, и что эта история представлена в ключе глубоко личном для автора и крайне нравоучительным для читателя. Согласно этому прологу Христос являет собой пример для подражания в высшем проявлении воли, побеждающей последнее искушение.

Но этот пролог никак не связан с повествованием романа; он не только чужероден по отношению к повествованию, но также явно выбивается из него в связи с двумя очевидными моментами. Первый – объект размышлений автора в прологе зовется всегда и исключительно «Христом». Исторически, как это ясно показано и в основном тексте, «Христос» было не имя, а звание: «Помазанник», соответствующее иудейскому званию (а не имени) «Мессия». С другой стороны на страницах основного повествования объект вымышленной биографии никогда не называется «Христом». Его знают исключительно как «Иисуса», по имени исторического Иисуса из Назарета. Как я более полно аргументировал в другой своей работе, большую часть этого биографического произведения составляет поиск – Иисусом и остальными – истинной природы, стоящей за этим именем. Сначала Иуда, а затем сам Иисус вопрошают: Что если это Мессия? В романе только после крещения Иоанном Крестителем Иисус решает, что Он и есть Мессия и готов сыграть свою роль, уготованную Ему иудейскими писаниями. (7)  На всем протяжении основного текста определение «Христос» применяется к Иисусу лишь в словах евангелиста Матфея и апостола Павла, в контексте, ясно указывающим, что эти авторы Писания приукрашивают для последующих поколений «истинную» историю Иисуса. (8)  Таким образом, ничто из того, что в прологе говорится о «Христе», нельзя полностью перенести на «Иисуса», главного героя основного текста. По этой причине в этой статье я настаиваю на английском варианте перевода названия романа, которое точно передает название на греческом: «Последнее искушение». Дополнительное слово «Христа» в американском переводе неуместно и может быть оправдано только со ссылкой на пролог, а не на основной текст, который вовсе не о Христе, Сыне Божьем, но о человеке по имени Иисус. (9)

Другой момент касается природы самого последнего искушения. Согласно краткому изложению, данному в прологе, в конце соблазнительного видения «Христос тут же вскинул голову, открыл глаза и увидел». Возможно, это маленькая деталь, но в основном тексте вы не найдете этого ключевого проявлении воли, благодаря которому искушение было побеждено:

Иисус с усилием открыл глаза и огляделся. Он был один… Он напряг все силы, пытаясь вспомнить: где он, почему чувствует такую боль?

Даже немедленное осознание того, что всё пережитое им было искушением, которому он не поддался, не несет больше заверения всеведущего автора. Здесь, как и на протяжении большей части книги, текст отображает сознание самого Иисуса. Действительно, несмотря на то, что он возвращается к новой/старой реальности креста, он напоследок мельком видит «ангела-хранителя», сопровождавшего его в воображаемом искушении и исчезающего теперь со «свежим, игривым смехом». (10)  Но под конец этих четырех иллюзорных глав кто может сказать, что реальность, а что воображение? Зыбкие основания для того, чтобы испытать «дикую неукротимую радость» и прийти к тому выводу, к которому приходит Иисус:

Нет, он не был подлецом, отступником и предателем… Он честно выстоял до конца, сдержал свое слово. В то, с быстротой молнии промчавшееся, мгновение, когда он крикнул: «Или! Или!» - и потерял сознание, Искушение завладело им и увлекло с собой… Все, все – призраки Лукавого… Всё было сделано так, как надлежало, - слава Тебе, Боже! (11)

Итак, пробуждение Иисуса на кресте в момент своего финального триумфа, как сказано в самом романе, оказывается всецело субъективным, как и более сложные – и интересные – чувства, что он испытал в течении своего иллюзорного искушения. Пора более подробно рассмотреть содержание этих четырех последних глав.


Альтернативные реальности

Глава 29 заканчивается распятием. Не досказав с креста канонические последние слова, вымышленный Иисус теряет сознание. (12) Следующая глава начинается с его пробуждения: «Ресницы его затрепетали в радостном изумлении». Он обнаруживает, что стоит, прильнув к цветущему весеннему дереву, на котором он с восхищением насчитывает тридцать три поющие птицы: «Столько же, сколько мне лет», – размышляет он; а также столько же, сколько будет насчитано глав в книге, когда эта интермедия закончится. Улыбающийся ангел уверяет его: «Ты претерпел все свои страсти во сне». (13)  Переполненный радостью и облегчением Иисус следует за этим новым ангелом-хранителем, обещающим «все радости, которых ты втайне желал на земле». (14)  Мучимый аскет из предыдущих глав впервые открывает красоты и чудеса земной жизни. Утолив свою долго скрываемую страсть к Марии Магдалине, он признается ей:

Я сбился с дороги, пожелав пути вне плоти – на небесах, в великих помыслах, в смерти. Женщина, верная помощница Бога, прости меня. Я молитвенно склоняюсь пред тобою, Матерь Божья. (15)

Вскоре Мария Магдалину постигает жестокая и беспричинная кончина по подстрекательству ни больше, ни меньше как зилота Савла, позднее снова появляющегося уже апостолом Павлом. Не менее странно в этом эпизоде смещение повествовательного ракурса с Иисуса на саму Магдалину, которая, между прочим, становится единственным человеком во всем романе, вступившим в непосредственный диалог с Богом. (16)  По-видимому, последние моменты жизни и смерть Магдалины являлись лишь сном внутри сна: «Что ему снилось, он не помнил. В памяти сохранились только камни, какая-то женщина и кровь. Может быть, эта женщина была Магдалина?» (17)  Очень необычно видеть сон в третьем лице, видеть сон о переживаниях кого-то другого. Была ли предшествующая этому эротическая сцена частью того же сна? Мы здесь находимся в пограничном состоянии между сном и картиной альтернативной реальности – сном, в котором находится место для других личностей за исключением личности спящего, и альтернативной реальности, в которой, как мы увидим, имеют место реальные события, люди и течение реального исторического времени.

После смерти Марии Магдалины ангел-хранитель Иисуса приводит его в дом сестер Лазаря, Марии и Марфы. Превратившись теперь в арапчонка, ангел осуществляет перемену во внешнем виде Иисуса. Эта перемена позволяет Иисусу без больших сложностей выдать себя за «мастера Лазаря», вернуться к своей прежней профессии плотника и поселиться в качестве мужа одновременно обеих сестер истинного Лазаря, который между тем умер во второй раз. (18) Окруженный этими любящими женщинами и детьми, которых они на протяжении многих лет ему рожают, Иисус учится вкушать земное счастье, состоящее в «глубоком соответствии тела и души, человека и земли». (19)  Проходят годы; в картине счастья начинают появляться трещины. Даже ангел-хранитель не может удовлетворить стремления Иисуса к тому, чтобы это счастливое состояние длилось вечно. При несомненно тонком понимании вымышленного образа Иисуса, представленного на протяжении всего романа, ангел на этот раз дает резкий отказ: «Мало тебе мгновения? Тогда и вечности тебе будет мало, так и знай». (20)  Мария видит ужасный сон, что всё это лишь сон и что в реальности Иисус был распят. (21 Перед нами теперь две реальности: в одной Иисус умер на кресте, спася человечество; в другой он живет счастливой жизнью, спасая самого себя. Каждая реальность временами вторгается в другую, но только для того, чтобы быть отвергнутой как сон. Как может читатель, не говоря уже о вымышленном Иисусе, быть уверен, какая из реальностей «настоящая»?

Сцена теперь затемняется. В дом «мастера Лазаря» начинают прибывать фигуры из прошлого. Самая неприятная из них это Павел, бывший «кровожадный Савл, который с презрением заверяет Иисуса, что христианство будет основано на истории распятия и воскресения, даже если ничего из этого в реальности не происходило. (22)  Эмоционального пика эти четыре финальные главы достигают с началом главы 33. Иисус, Мария и Марфа состарились и поседели. Через несколько страниц мы узнаем, что Иерусалим был сожжен римлянами (23), поэтому мы понимаем, что настал 70-й год нашей эры. Это означает, пусть это и не поясняется, что Иисус теперь достиг 70-летнего возраста, отведенной человеку продолжительности жизни согласно Ветхому Завету – возрасту, к которому быстро приближался и сам Казандзакис, когда заканчивал этот роман в свои 68 лет. Чувство страха от перспективы старости и смерти, чувство, что время на исходе, передается ярко и трогательно:

Ему стало страшно. Он закрыл глаза и стал слушать, как струится, устремляясь от венчающего мозг темени, спускаясь к шее, к груди, к нутру, к бедрам, и изливается до самых ступней, словно вода, Время. (24)

Арапчонок, замаскированный ангел-хранитель, теперь кажется зловещей фигурой, так как «он не подрастал, не старел». Он открыто заявляет то, о чем грустный тон повествования уже просигнализировал читателю: «Скоро уже конец». Сначала Иисус даже рад этому. «Если ты поставил себе целью задушить меня, словно пчелу в меду, –заявляет он, – так знай, что твои старания пропали зря. Я наелся меду вдоволь, сколько мог, но не утопил в нем свои крылья». (25)  По мере того, как счастливая жизнь подходит к своему естественному концу, вымышленный Иисус готовится найти традиционное утешение в чистоте своей души; но это будет не так просто.

Сразу же за известием о разрушении Иерусалима приходит «орава старикашек», бывших учеников. (26)  Эти ветхие человеческие обломки ничего не забыли; по мере своих сил они хранили веру и оставались верны учениям того Иисуса, которого они знали. Воспоминания оборачиваются горечью: когда пришел срок испытаний, это Иисус предал эти надежды и эту веру из-за того, что не был распят. Под конец появляется Иуда; из них двоих Иуда всегда был более сильным, мужественным деятельным человеком, в то время как Иисус на протяжении всего романа изображался пассивным, колеблющимся и физически слабым. И теперь только один Иуда «остался твердым, крепким, непобедимым». (27)  Первое слово Иуды Иисусу: «Предатель!» (28)  Иуда продолжает обвинять Иисуса как подлеца и отступника: «Я больше не верю ничему и никому, ты разбил мне сердце!» Этот рефрен набирает силу по мере того, как они все нападают на Иисуса: «Подлец! Отступник! Предатель!» (29)  Библейские роли Иисуса и Иуды ставятся с ног на голову. И от этого полного уничтожения всего, чему он посвятил более половины своей жизни, 70-летний Иисус невольно пробуждается, к своему облегчению узнавая, что ничего этого не было. Он по-прежнему на кресте, ему по-прежнему тридцать три года; он успевает сказать своё последнее слово, «СВЕРШИЛОСЬ!» и умирает. «Так, – завершается роман, – словно говоря: все только начинается». (30)

Так что произошло? Нечто весьма отличное от «видения спокойной, счастливой жизни», обещанного Казандзакисом в прологе. (31)  Пролетело почти сорок лет, по-видимому, реального времени – дольше всей жизни исторического Иисуса. За это время, изменив своей миссии, Иисус вместо этого нашел удовлетворение в удовольствиях земной жизни. Только приближение смерти побудили его заявить, что его душа осталась незатронутой тем, чем он наслаждался. И эта претензия решительным образом опровергается появлением Иуды и остальных апостолов. Припертый к стенке, оставив за плечами всю свою жизнь, Иисус-отступник вынужден признать слишком человеческую реальность – что он не оправдал надежд и идеалов своей юности. В отчаянии он взывает к апостолам: «О, если бы можно было начать жизнь сначала!» (32)

В ответ на эту молитву Иисус «пробуждается». Полная противоположность между сном и реальностью, которая, казалось, «спасла» его от мучительной смерти, теперь снова становится с ног на голову, успевая спасти его от конца еще более страшного. Вместо того, чтобы умереть стариком, отступником и в отчаянии, Иисус неожиданно снова оказывается в той точке, когда его жизнь разошлась по альтернативным непересекающимся путям. Но выбора в этот момент не делается. Иисус возвращается к своему жребию на крест вовсе не явным волевым усилием. Обнаружив себя там и испытывая радость и ликование, никакого выбора он не делает. Чудо свершилось – но каким образом? Какая из соперничающих реальностей была «настоящей», а какая сном? В пространстве текста существуют обе, и каждая в различные моменты претендует на молчаливое согласие читателя. У вымышленного Иисуса есть все причины ощущать облегчение от того, что он в итоге возвращается к «реальности» креста, и интерпретировать всё произошедшее с ним как искушение, в итоге преодоленное. Но читатель с тем же успехом может посчитать, что этот Иисус к концу своей жизни прошел оба пути.

Опровержение времени

Пересказ Казандзакисом центральной истории Нового завета может показаться беспрецедентным и, для некоторых читателей, неприемлемым, однако ему имеются параллели в светской литературе его поколения. Аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес был на 16 лет моложе Казандзакиса; как и Казандзакис, Борхес посвятил свои юные годы поэзии. Затем в 1944-м году в Буэнос-Айресе он опубликовал свою первую книгу коротких рассказов, принесших ему всемирную славу. (33)  Вполне вероятно, что Казандзакис – жадный читатель, написавший книгу путевых заметок об Испании и опубликовавший переводы испанской поэзии – был знаком с творчеством Борхеса, когда приступил к написанию «Последнего искушения» в 1950-51. Равным образом он мог ознакомиться с творчеством Борхеса во Франции. Или, возможно, те аналогии, что я собираюсь привести, объясняются общим увлечением обоих писателей философией Анри Бергсона. Как бы то ни было, в трех тематически связанных рассказах Борхеса, опубликованных в сборнике 1944-го года «Вымыслы», мы находим аналогии, в наибольшей степени, на мой взгляд, проливающие свет на последние четыре главы и фактически на всю концепцию «Последнего искушения».

В «Теме предателя и героя» революционный лидер оказывается скрытым предателем собственного дела. После разоблачения Фергус Килпатрик охотно участвует в странном фарсе, дабы его реальная казнь вошла в историю под видом мученичества героя, чья репутация остается незапятнанной. (34)  «Тайное чудо» рассказывает об ученом и патриоте чешско-еврейского происхождения, казненном нацистами после аннексии Судет. В ответ на свою молитву накануне смерти, Яромир Хладик за долю секунды между расстрельным залпом и попаданием пуль в тело переживает целый год жизни. За это время он завершает в своей голове неоконченную пьесу, которая должна спасти его запятнанную интеллектуальную репутацию. В типичном для Борхеса запутанном мире зеркальных образов, вымышленная пьеса Хладика носит название «Подтверждение вечности». Ее невнятный сюжет, как говорится в рассказе, крутится вокруг того, что центральный персонаж, барон Ремерштадт оказывается не самим собой, а своим впавшим в безумие врагом, бывшим соперником в любви, который теперь считает себя бароном. И таким образом, «никакой драмы не было; это [всё действие пьесы] круговорот бреда, в котором Кубин [впавший в безумие соперник] постоянно пребывает». (35)

Наконец, «Три версии предательства Иуды» рассказывает об одном шведском теологе начала двадцатого века и его последовательных интерпретациях этой библейской истории. Теолог Рунеберг сначала решает, что предательство Иуды «было деянием предопределенным, занимающим свое таинственное место в деле искупления», добровольным жертвоприношением всего, что Иуда считал самым дорогим, со стороны «некоего человека [Иуды], представляющего всех людей». Согласно этой версии, «Иуда, неким таинственным образом, – отражение Иисуса». Позднее злополучный Рунеберг идет дальше, заключая, что это Иуда, а не Иисус, был воплощением Бога, и, наконец, что, раскрывая эту тайну миру, он сам стал самым страшным предателем. Таким образом, в третьей «версии» Иудой оказывается, ни больше, ни меньше, сам Рунеберг. Согласно первым двум «версиям» Рунеберга, Иуда меняется местами с Иисусом; по третьей, Иуда меняется местами с героем рассказа. (36)

Во всех этих трех рассказах мы сталкиваемся с парадоксальным двояким, или взаимным, тождеством «предателя и героя», которое также характеризует отношения Иисуса и Иуды в «Последнем искушении». В рассказе Борхеса первая «версия» предательства Иуды представляет это предательство необходимым для замысла его учителя; характер и поступки Иуды «отражают» характер и поступки Иисуса. Именно эти отношения подпирают в романе Казандзакиса всю психологическую взаимосвязь между этими двумя людьми. Эта взаимосвязь достигает своей кульминации незадолго до распятия, когда Иисус признается Иуде: «Нужно, чтобы я погиб, а ты предал меня – мы вдвоем должны спасти мир». Иуда в ужасе протестует: «А если бы ты должен был предать своего Учителя, ты сделал бы это?» – на что Иисус отвечает признанием: «Бог сжалился надо мной и определил мне более легкий долг – быть распятым». (37)  Затем в финальной главе, в контексте сна-искушения, прежде взаимосвязанные персонажи, Иисус и Иуда, меняются ролями. Теперь это Иуда, традиционно считающийся предателем, называет предателем своего бывшего учителя, в обратном соответствии второй «версии» Рунеберга.

Еще более поразительно сходство между чудесным и субъективным продлением жизни, соответственно, Иисуса в «Последнем искушении» и Хладика в «Тайном чуде». В обоих случаях время таинственным образом расширяется. Прецедент этому можно найти в теоретической попытке Бергсона отделить время от пространства. Бергсон считал время продуктом сознания и, следовательно, в корне субъективным, тогда как пространство, будучи измеримым, существует объективно. В произведениях сначала Борхеса, а затем Казандзакиса, это философское положение испытывается посредством своего рода воображаемого доведения до абсурда (reductio ad absurdum). (38)  Оба произведения включают в себя логический парадокс, согласно которому содержание субъективно пережитого времени должно быть всюду и всегда непостижимым, так как по его завершению в обоих случаях субъект умирает через долю секунды. Характерным образом, Борхес придает этому остроту своим сухим юмором: «Он [Хладик] трудился не для потомства, даже не для Бога, чьи литературные вкусы были ему неведомы». (39)  Отсюда происходит название рассказа «Тайное чудо». Но по той же причине и само собой очевидно, что всё изложенное в «Последнем искушении» после концовки главы 29, должно также остаться тайной, по самой своей природе неподдающейся объективному подтверждению.

Возможно, Казандзакис отвечает непосредственно на эти изложенные Борхесом парадоксы, или, как сам Борхес, развивает идеи, восходящие к его изучению Бергсона. В любом случае, если мы читаем концовку «Последнего искушения» параллельно рассказам Борхеса, мы в то же самое время дистанцируем роман от христианских религиозных рамок, под углом к которым его обычно читают. В основе «Последнего искушения» лежит не христологическая тревога, выраженная в его прологе, но экзистенциальная тревога человека, столкнувшегося с ограниченностью, налагаемой смертью. Казандзакис ярко, пусть и жестоко, обобщил эту тревогу почти тридцатью годами ранее в своей философской работе «Божьи спасители»: «Мы происходим из темной бездны; мы уходим в темную бездну; яркий промежуток посередине мы зовем Жизнью». (40)

Под таким углом «Последнее искушение» повествует не о таинстве Бога, воплотившегося человеком, но о борьбе человека, чтобы преодолеть рамки смерти и стать Богом. Наверно это совсем неудивительно, так как это также является центральной темой «Божьих спасителей» и большей части из написанного после этого Казандзакисом. В самом деле, осознанная в таком ключе, борьба Иисуса в «Последнем искушении» становится еще одной интерпретацией борьбы не только христоподобного Манольоса из романа «Христа распинают вновь», но и совсем не-христоподобного капитана Михалиса в романе «Свобода и смерть». Финальным врагом последнего оказывается не ненавистные турецкие владыки Крита, но сама смерть. (41)

Скандал, порожденный обвинениями в адрес «Последнего искушения» в богохульстве, как ничто другое отвлек внимание от глубоко светского характера этой книги. Ее защитники не менее ее хулителей были сбиты с толку прологом книги и в еще большей степени ее американским названием, читая роман Казандзакиса через призму христианской традиции. Но несмотря на то, что она использует так много христианского материала, некоторую часть которого подвергает радикальному и дерзкому переосмыслению, многое взывает к прочтению «Последнего искушения», как бергсоновского и несомненно борхесовского размышления об ограниченной временем, смертной природе человеческой жизни.

Примечания
(список примечаний принадлежит самому автору статьи)

  1. Хорхе Луис Борхес, «Новое опровержение времени». Jorge Luis Borges, "A New Refutation of Time," в сборнике «Хитросплетения», Labyrinths: Selected Stories and Other Writings, ed. Donald A. Yates and James E. Irby (New York: New Directions, 1964; Harmondsworth, UK: Penguin Books, 1970), 266.
  2. По причинам, излагаемым в этой главе, я оставляю название английского издания и все выдержки и ссылки на страницы этого издания: Никос Казандзакис, «Последнее искушение», в переводе Питера Бьена. Nikos Kazantzakis, The Last Temptation, trans. Peter Bien (London: Faber & Faber, 1962).
  3. Даррен Дж.Н. Миддлтон и Питер Бьен, «Богоборец». Darren J. N. Middleton and Peter Bien, "Spiritual Levendia: Kazantazakis's Theology of Struggle," in God's Struggler, ed. Middleton and Bien (Macon, GA: Mercer University Press, 1996), 7: «Нам наверно не следует считать его [Казандзакиса] христианином – в узком смысле этого слова. Однако… он был глубоко религиозным человеком, и тем, чья религиозность… действительно может показаться содержательной современным христианам». См также Питер Бьен, «Никос Казандзакис: Романист»; Peter Bien, Nikos Kazantzakis: Novelist (Bristol: Bristol Classical Press, 1989), 66-78 (esp. 73-76); сравните с Джеймсом Ф. Ли, «Казандзакис: Политика спасения»; James F. Lea, Kazantzakis: The Politics of Salvation (Tuscaloosa, AL: University of Alabama Press, 1979), 141; и Теодор Зиолковски «Вымышленные преображения Иисуса»; Theodore Ziolkowski, Fictional Transfigurations of Jesus (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1972), 16-17,125-26 (и Ли, и Зиолковски в значительной степени привязаны к прологу книги, о котором говорится выше). Джон С. Бак, «Юнгианская тень Христа в «Последнем искушении», сборник «Богоборец: Религия в произведениях Никоса Казандзакиса» под редакцией Даррена Дж.Н. Миддлтона и Питера Бьена; John S. Bak, "Christ's Jungian Shadow in The Last Temptation" in God's Struggler, ed. Darren J. N. Middleton and Peter Bien; приводит новую, мирскую точку зрения, которая не противоречит сути видения Христа (!) на кресте, последнего искушения». (160).
  4. Родерик Битон, «Форма, своеобразие и истина в романе Казандзакиса «Последнее искушение»; Roderick Beaton, "Writing, Identity and Truth in Kazantzakis's Novel The Last Temptation" Kampos: Cambridge Papers in Modern Greek 5 (1997): 1-21 (esp. 17).
  5. Казандзакис, «Последнее искушение». Kazantzakis, Last Temptation, 7.
  6. Там же, 9.
  7. Битон, «Форма». Beaton, "Writing," 12-19.
  8. Казандзакис в «Последнем искушении» цитирует начало Евангелия от Матфея по Новозаветному канону, а в прямой речи слово «Христос» появляется только у Павла, где оно явно противопоставляется новой ипостаси Иисуса как «мастера Лазаря»: «Выбирайте, кто вам дороже: Христос, Сын Божий, Спаситель мира, или мастер Лазарь?». Но Иисус не выбирает.
  9. Самая ранняя публикация этой книги была произведена в шведском переводе Бёрье Кносом. Как и все переводы, появившиеся при жизни Казандзакиса, в нем сохранено изначальное греческое название: Nikos Kazantzakis, Den Sita Frestelsen (Stockholm: Hugo Gebers, 1952).
  10. Казандзакис, «Последнее искушение». Kazantzakis, Last Temptation, 507.
  11. Там же. 506-7.
  12. Там же. 453.
  13. Там же. 455.
  14. Там же. 456.
  15. Там же. 460.
  16. Там же. 461-62.
  17. Там же. 464.
  18. Там же. 471. Неприятное описание пограничного состояния Лазаря между жизнью и смертью после воскрешения, а также страшные подробности его второй смерти см. в Kazantzakis, Last Temptation, 376-82, 397-98, 422-24. По распространенной точке зрения воскрешение Лазаря в Евангелии от Иоанна (11:17-44) является прообразом воскресения самого Христа. Если так, то переработка Казандзакисом этих деталей в историю в жанре «хоррор» с конкретными ссылками на знаменитую народную греческую балладу «Мертвый брат» является одним из наиболее явных намеков в тексте Казандзакиса на то, что этот Иисус не ожидает буквального воскресения во плоти.
  19. Казандзакис, «Последнее искушение». Kazantzakis, Last Temptation, 478; также 475.
  20. Там же. 476.
  21. Там же. 478-79.
  22. Там же. 484-92.
  23. Там же. 493-95.
  24. Там же. 493.
  25. Там же. 494.
  26. Там же. 495-96.
  27. Там же. 499.
  28. Там же. 501.
  29. Там же. 505-506.
  30. Там же. 507.
  31. Там же. 9. Курсив мой.
  32. Там же. 505.
  33. Борхес, «Хитросплетения». Borges, Labyrinths.
  34. Борхес, «Хитросплетения». Borges, Labyrinths, 102-5.
  35. Борхес, «Хитросплетения». Borges, Labyrinths, 118-24.
  36. Борхес, «Хитросплетения». Borges, Labyrinths, 125-30.
  37. Казандзакис, «Последнее искушение». Kazantzakis, Last Temptation, 431. Кристина Майорга Руано также цитирует этот диалог и связывает его с «Тремя версиями» Борхеса, но она не рассматривает последствия этого в «Последнем искушении». См. ее «Казандзакис и проблема зла в истории» в «Никос Казандзакис: спустя сорок лет после смерти». Cristina Mayorga Ruano , "O Kazantzakis kai to Provlima tou Kakou stin Historia," in Nikos Kazantzakis: Saranta Chronia apo to Thanato ton (Chania, Crete: Municipal Cultural Enteprise, 1997): 83-94.
  38. Анри Бергсон, «Время и свободная воля». Henri Bergson, Time and Free Will, trans. F. L. Pogson (London: Allen & Unwin, 1910), 104-12. См. на стр.108: «Внутри меня процесс организации и взаимоналожения сознательных состояний продолжается, что составляет истинную продолжительность. Это потому что я таким образом претерпеваю, рисую себе то, что я зову прошедшими колебаниями маятника в то же самое время, как я ощущаю текущее колебание» (курсив сохранен). Классическим примером в произведениях Борхеса схожего, отчасти пародийного философского доведения до абсурда (развитие идей Бергсона, отброшенных в философский дискурс середины 18-го века) является эссе 1947 года, из которого взят эпиграф к этой главе (см. сноску 1).
  39. Борхес, «Хитросплетения». Borges, Labyrinths, 124.
  40. Nikos Kazantzakis, Askitiki: Salvatores Dei (Athens: Ekdoseis E. Kazantzaki, 1971), 9 (перевод мой – прим.перев.).
  41. Родерик Битон, «О Крите и другие демонах: читая «Свободу и смерть» Казандзакиса»; Roderick Beaton, "Of Crete and Other Demons: A Reading of Kazantzakis's Freedom and Death" Journal of Modern Greek Studies 16, no. 2 (1998): 195-229. Никос Казандзакис «Христа распинают вновь»; Nikos Kazantzakis, Christ Recrucified, trans. Jonathan Griffin (Oxford: Cassirer, 1954). Роман, опубликованный в США под названием «Страсти по-гречески»; The Greek Passion, trans. Jonathan Griffin (New York: Simon & Schuster, 1954).


Comments

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2018
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner