kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Category:

Никос Казандзакис, роман "Братоубийцы", глава 12 (перевод: kapetan_zorbas)

Луна уже нависала над вершиной горы; в её свете звёзды потускнели, и лишь несколько самых крупных сияли в тихой, словно залитой молоком, ночи. Мир пах серой и Божьим присутствием. Отец Яннарос торопливо и решительно поднимался по крутому горному склону. Время от времени печально ухала сова, перелетая с утёса на утёс, и отец Яннарос тогда поворачивал к ней свою крупную голову и трижды плевал в воздух, дабы отогнать злую силу, что могла поджидать впереди.

Он подобрал свою залатанную рясу, заправив её за широкий кожаный пояс, и в свете луны блестели его голые до колен ноги, кривые, шишковатые, напоминавшие стволы старых оливковых деревьев. Скуфья сползла ему на колючие, всё ещё чёрные брови, а из глубоких глазниц сверкали исступленно-снующие глаза.

Он быстро оглянулся по сторонам, назад, вперёд; отец Яннарос хорошо знал эти горы, пустынные, сплошь валуны да галька; ни единого зелёного деревца, ни пасущихся коз или овец, ни деревень, ни людей – лишь колючий тимьян, дикие травы и вереск, что отважился уже в апреле распуститься чахлыми цветами. В небе кружили стервятники, над ними – соколы; ещё выше – голодные орлы, а ещё выше – Бог.

- Несчастная Греция, ты сплошь камни, пустыня и голод! - пробормотал отец Яннарос, качая своей опалённой солнцем, исхлестанной дождями головой. – И сплошь кровь!

Он вздохнул. Теперь его взор скользил по сторонам медленнее, с большим состраданием, от горы к горе, лаская спину Греции неторопливо, нежно, с жалостью и гордостью, и она, словно почувствовав эту ласку, оживала под его любящим взглядом и трепетала от счастья.

Отец Яннарос опустил подбородок на свой толстый посох, воспоминания всколыхнулись в нём; сердце его раздулось, оно больше не могло сдерживаться и готово было выскочить из старой груди. «Куда ты собралось? – говорил ему старый воин, словно любимой куропатке, что запер он в клетке, дабы слушать её пение. – Куда ты собралось, глупое? Сиди спокойно, тебе и здесь хорошо!»

Но воспоминания всё поднимались, и сердце рвалось из своей клетки. Когда несколько лет назад эти горы вдруг наполнились солдатами и эвзонами[1] – что это был за штурм, сколько радости было в их криках, какой божественный порыв, словно смерть была побеждена и изгнана из человеческой души! И Богородица, уже не обездоленная мать, одетая в чёрное, но тоже воительница, в толстой эпирской безрукавке, в деревенских фиолетовых чулках и шерстяной скуфье, что высилась над рассыпавшимися седыми волосами подобно боевому шлему, с кличем шла впереди греческого войска, устремив взор на север, в сторону Саранды и Влёры![2] Ночью в солдатских снах, а днем в снегах и в свете солнца она металась, кричала, шагала с горы на гору, таскала на своей спине пушки, раздавала солдатам хлеб и поила их свежей водой из большого бездонного кувшина. И как-то раз вечером, еще до окончания сражения, отец Яннарос собственными глазами видел, как она несет на руках раненого солдата; вокруг нее сыпались снаряды, а она шагала в авангарде и, нежно склонившись над раненым юношей, улыбалась ему.

А в другой раз, в полдень, он увидел покровителя Греции, Святого Георгия; тот мчался на своем белом коне, его светлые волосы развевались на ветру, а на крупе его коня сидела смуглолицая большеглазая девушка – Греция – и наливала ему вино из золотого кувшина. Светловолосый всадник уже убил зверя, с его копья ещё капала чёрная кровь, и он, схватив бессмертную принцессу и усадив ее на круп своего коня, направлялся вместе с ней на север, в сторону Саранды и Влёры.

На эти суровые эпирские утёсы взобралась вся Греция, видимая и невидимая, душа и тело стали единым целым, и от чуда к чуду, от горы к горе они гнали коварного неприятеля и освобождали священные земли. Но теперь...

Всё нутро отца Яннароса готово было разорваться. Греция вдруг показалась ему святыней, что безмолвно распростёрлась перед ним в лунном свете, страдая от ран.

- Несчастная Греция, сплошь слава и голод, - воскликнул он, – ты суть душа с головы до пят. Ты не должна погибнуть, нет, матерь, мы не дадим тебе погибнуть!

Он тряхнул головой, сжал покрепче свой посох и с силой вонзил его в землю, словно давая клятву, а затем снова обвёл взором плешивые, пустынные, пропитанные кровью горы; он смотрел на камни, на ущелья и исполнялся священным трепетом.

- Бог родился здесь, в этих диких горах, - прошептал он, - Бог Греции, наш Бог, в фустанелле, наколенниках и царухи[3]; наш Вседержитель – он тоже сделан из этих окровавленных камней. У каждого народа свой Бог, а это наш Бог, мы служим ему – камню от нашего камня, крови от нашей крови - терзаемому, тысячекратно раненому, упрямому как и мы, бессмертному.

Он наклонился и подобрал пепельно-чёрный камешек, забрызганный ещё свежей кровью, поцеловал его и положил в расселину скалы, словно просвиру, дабы никто на него не наступил.

Он ощутил рядом с собой Невидимого, твёрдого словно скала, благоухающего тимьяном; безлюдные горные вершины наполнились Богом, и сердце отца Яннароса исполнилось радости; в этом мире он не был одинок и покинут – с ним был сам Господь; он вдруг ощутил в своём сердце и руках сверхъестественную силу; он вновь обрёл мужество, и камни снова покатились из-под его тяжёлых башмаков.

Отец Яннарос карабкался по горе, и ноздри его раздувались как у коня. В былые годы, в дни подобные завтрашнему – в Страстную Субботу – какой чудесный аромат витал над деревнями! Разжигались печи, сверкали свеженадраенные пороги, взволнованные хозяйки сновали туда-сюда с корзинами в руках, наполненными пасхальными кренделями и красными яйцами. Какое стояло ликование, как светились и преображались лица крестьян! Весь год их лица напоминали волчьи морды, свиные рыла, но в этот день Христос воскресал внутри них, и они становились людьми. Отец Яннарос торопливо воскрешал Христа в полночь в Кастелло, а затем со своей расшитой золотом епитрахилью подмышкой, засучив рукава, обходил горы; он спешил до рассвета попасть в Халику и воскресить Христа там, а затем он снова убегал и с первыми лучами солнца, запыхавшийся и весь в поту, достигал Прастовы! Маленькая церквушка вся искрилась, залитая светом; святые отшельники, изображенные на стенах, улыбались; Христос ждал отца Яннароса, и отец Яннарос в благоговении склонялся над Ним и поднимал Его из гробницы; он брал Его на руки, медленно-медленно, с нежностью и болью, словно тело умершего сына, произносил священные заклинания, дабы вывести Его из преисподней, открывал тяжёлое посеребрённое Евангелие, становился на помост во дворе церкви и глубоким голосом читал: «В первый же день недели Мария Магдалина приходит ко гробу рано, когда было еще темно, и видит, что камень отвален от гроба…» И тотчас же из груди каждого вырывался крик: «Христос анести!»[4], зажигались все свечи, ярко озаряя усы, глаза, губы, косы; люди обнимались и целовались, а отец Яннарос, весь взмокший, измученный и счастливый, сворачивал свою епитрахиль, снова засучивал рукава и шёл вприпрыжку вместе с солнцем обратно в Кастелло!

- Прошли, прошли те годы… - вздохнул он. – Где тот священник, что летел как на ангельских крыльях туда, где вставал воскресший Христос? Где те христиане, что обнимали и целовали друг друга с зажжёнными свечами? Всё это ушло… Теперь они лишь убивают, убивают и погибают…

Ноги его вдруг отяжелели; он устал. Он уже достиг середины горного склона и остановился у заброшенной часовни Предтечи; рот его наполнился горечью, когда он смотрел на руины. Несколько дней назад тут шли бои между красными и чёрными, и в эту часовню с обеих сторон летели бомбы. Крыша рухнула, стены разошлись, покосились, и теперь старые византийские иконы висели в воздухе.

Вскарабкавшись по грудам камней и упавшим балкам, священник вошёл внутрь, снял свою скуфью и поклонился воздуху. Христос и Дева Мария, что были изображены в полный рост над алтарём, теперь осыпались, и на святом престоле лежала груда извести и краски. Лишь одна стена стояла еще прямо – та, на которой изображался Предтеча, с жёлтой костлявой шеей, спутанной бородой, в овечьей шкуре и с похожими на тростинки ногами, но одна бомба угодила гневному пророку прямо в тулово, разворотив живот, откуда показались внутренности – штукатурка, камень да земля - и они тоже осыпались при малейшем дуновении ветра или слабом дожде; уцелели только ступни пророка в основании стены и кусок реки Иордан. Два скромных деревянных подсвечника ещё дымились, но от старого позолоченного иконостаса с филигранно вырезанной виноградной лозой остались лишь угли.

Отец Яннарос устремил взор на выпотрошенного Предтечу, и в нём поднялся гнев.

- Мне лучше уйти, - сказал он, - мне лучше уйти, пока я снова не начал богохульствовать. Я больше не могу. Господи, Ты Всемогущ и потому способен сдерживаться, но я – нет!

Богохульство висело у него на языке, поэтому он быстро развернулся, перешагнул через камни и балки и выбрался наружу. Он сделал круг и у сохранившейся северной стены остановился, ибо заметил на ней густые пятна. Он приблизился – это была кровь и волосы из женских кос, а кое-где стена была забрызгана мозгом. Глаза отца Яннароса наполнились слезами, его охватил гнев; он вытер глаза своими широкими ладонями и сдержал слёзы, но не в силах был отвести взгляда от стены.

Всего лишь два дня назад здесь, в этой часовне, он выслушал их исповедь и причастил их. Сердце его тогда дрогнуло, и он хотел было уйти, но устыдился и остался, чтобы видеть их казнь. Их было семеро – три пожилые женщины и четыре девушки. Один монах, кажется, со Святой Горы, донёс, что они помогают мятежникам, и как-то ночью их схватили, когда они поднимались на гору с мешками, полными сыра, хлеба, тёплых носков и шерстяных свитеров, что тайно вязали они для мятежников зимними вечерами.

Их выстроили у стены, нацелив на них семь винтовок. Командиром отряда был Митрос, простодушный, добросердечный румелиот; он был тихим, бесхитростным обжорой, мысли его вечно были прикованы к жене и грудному сыну в далёкой деревеньке рядом с Карпениси; но в тот день рот его искривился, а глаза наполнились кровью. Ему отдали на расстрел семерых женщин, и разум его затуманился; он гневно прикрикивал, дабы заглушить голос сердца.

Митрос оборотился к семерым женщинам, выстроенным у стены; он издал крик, и отец Яннарос ужаснулся; этот голос принадлежал не Митросу, а какому-то древнему мохнатому зверю, что проснулся и рычал в простодушной румелиотской груди:

«Эй вы, грязные большевички, вам крышка! Давай, живей! Хотите что-то сказать напоследок?»

«Ничего! ничего! ничего!» - ответили три старухи.

Но восемнадцатилетняя Хрисула, учительница из Прастовы, подняла голову; волосы её рассыпались по обнажённой, окровавленной от плети спине.

«Я хочу кое-что сказать».

«Говори, шлюха!»

«Да здравствует Греция!»

И в этом миг все семеро начали петь: «Из священных костей греков…»[5]

Но им не дали закончить гимн.

- Огонь! – взревел сержант, и стена покрылась брызгами крови и мозга.

Священник перекрестился, приблизился и поклонился этим засохшим пятнам.

- Я не спрашиваю, - пробормотал он, - я не спрашиваю, кто прав, а кто виноват; я не знаю, я постарел и запутался. Но сердце моё вопиёт. «Однажды, - кричит оно, - на этих руинах Предтечи, возможно, будет воздвигнута новая церковь, в честь семи предтеч!»

На мгновение он застыл, погружённый в раздумья, а затем нагнулся, подобрал с земли кусок угля и вошёл внутрь.

– Я напишу на стене их имена, - сказал он и начал выводить на известковой побелке, что сохранилась рядом с Предтечей, крупными заглавными буквами: Пелагия, Фросо, Арети, Хрисула, Катерина, Марфа, Деспина.

- Что это ты малюешь на стене, старик? Памятную надпись?

Отец Яннарос подпрыгнул, вырванный из той священной атмосферы, что наполняла его встречу с семью предтечами, и обернулся: перед ним стояла крупная женщина, одетая монашкой, с гордыми бровями и светлыми волосами, кудрявыми и густыми, что выбивались из-под чёрной бархатной скуфьи; в свете луны глаза её блестели и переливались голубым, зеленым и желтым, как у тигрицы. Отец Яннарос нахмурился, узнав в ней жену капитана.

- Что ты тут делаешь, - спросил он, - куда направляешься?

- На гору, папаша – ты разве не слышал, я ношу товарищам письма и записки.

Размашистым шагом она подошла ближе и насмешливо спросила:

- Благословишь меня, отче?

Священник вскинул руку; он поднимал и опускал её, в негодовании нанося удары по воздуху.

- Я благословляю и проклинаю всех вас – и правых, и левых! Зачем ты, бесстыжая, покинула мужа и дом? Что за демон в тебя вселился и овладел тобой?

Женщина прыснула от смеха.

– Ты называешь это демоном, а я называю это свободой.

- Свобода без чистоты и добродетели идёт от дьявола. Бросить мужа, жечь деревни, убивать – это свобода? Не понимаю.

- Постарел ты, отец Яннарос, постарел! Мир идет вперёд, оставив тебя позади, и тебе этого не понять. У меня нет времени на болтовню, нас дело ждёт, так что будь здоров!

Женщина рассмеялась и полезла в гору, перескакивая с камня на камень. На мгновение она остановилась, сняла с себя скуфью и вытерла ею испарину; волосы её рассыпались по плечам.

- Эй, отец Яннарос, потеснись-ка, теперь пришёл наш черёд! - крикнула она и продолжила подъём.

Отец Яннарос смотрел, как она, легко прыгая со скалы на скалу, поднимается вверх и исчезает из виду. На мгновение он забылся.

- Какая сила, - пробормотал он, - какая жизнерадостность, какая молодость! Зачем я требую от такого тела добродетели и чистоты? Пусть она сначала утихомирится, пусть пожрёт мир, вдоволь насытится, чтобы рот её наполнился пеплом! И тогда из руин восстанут добродетель и чистота.

Ему вспомнился тот день, когда эта женщина в прошлом году приехала в Кастелло к своему мужу, капитану. Какая это была радость, объятия и поцелуи перед всей деревней, вышедшей из домов её встретить! Капитан взял её на руки, и его свирепые глаза смягчились и наполнились слезами! Прошло два месяца, три; но однажды ночью, вернувшись с битвы, он застал свой дом осиротевшим - его жена ушла, сбежала в горы, присоединившись к мятежникам; похоже, глаза её слишком многое повидали – слишком много крови, убийств и несправедливости – и, не в силах больше этого выносить, она ушла, оставив на столе записку: «Я больше не могу жить с тобой, я ухожу». А ниже: «И не убивай из мести безоружных и невиновных, остановись».

Капитан прочёл и перечёл записку; он не издал ни звука, лишь кусал губы и дрожал. Стояла ночь; он повернулся к двери, чтобы уйти, но споткнулся и упал, ударившись о порог. Он не почувствовал боли, но не поднялся, а лишь сел, опираясь о стену, и закурил. Был январь, стоял пронизывающий холод, и двор был занесён снегом, но тело капитана пылало. Он не думал ни о чём, лишь курил одну папиросу за другой, откинув голову назад и пустым взором уставившись в небо. На следующее утро сержант Митрос обнаружил капитана прислонившимся к двери и спящим, с усов его свисали сосульки.

Капитан открыл глаза, но ничего не сказал; он встал, оттолкнул сержанта, который протянул руки, чтобы помочь ему подняться, и направился к церкви. Войдя внутрь, он запер дверь и зажег свечу; Митрос, опасаясь, что капитан может покончить с собой, последовал за ним и смотрел теперь сквозь замочную скважину. Капитан поставил свечу перед иконой Богородицы и долго смотрел на огонь, пока глаза его не заволокло слёзами, и тогда он бросился к свече и задул её.

«Девоматерь, у меня больше нет жены, - закричал он. – Одна была у меня горящая свечка – и та погасла». С того дня он не раскрывал рта, и на его лицо упала тьма; душа истекала желчью, глаза наполнились кровью. У него осталась единственная надежда – смерть – и в каждой битве он бросался на передовую, не сгибаясь, во весь рост, не заботясь о прикрытии, но всегда возвращался в Кастелло живым и полным отчаяния.

Когда женщина, наконец, скрылась из виду, отец Яннарос поднял руки к небу.

- Да протянет Господь свою десницу, - прошептал он, - над добрыми и злыми, над честными и бесчестными. Мы всего лишь люди, глупцы и горемыки – да не будет Он судить нас слишком строго. Мы не знаем, что с нами творится - сколько раз Сатана принимал лик Божий, чтобы обмануть нас? Наши глаза суть прах и слёзы, суть глина – как им распознать? Возьми губку, Господи, возьми губку и очисти нас!

После этих слов ему стало легче, словно он уже вложил губку в руку Божью, и Бог начал стирать с человека грехи.

Он повернулся к семи именам, что вывел углём на стене, перекрестился и снова начал подъём на гору. Он почти достиг вершины Аэторахи; костры, что горели в лагере мятежников, становились всё ярче; голоса и смех теперь слышались отчётливее. А луна соскользнула с вершины неба и начала снижаться.

Голоса мятежников звучали всё неистовее; отец Яннарос уже мог различить, как перед кострами быстро мечутся, словно танцуя, тени. Сердце старца забилось в волнении и спросило: «Надо ли, или всё же нет?» Было ли его решение верным, принесёт ли оно спасение? Господь предоставил ему свободу выбора, и он выбрал; когда он принял это решение, то был уверен, что это правильный путь; но теперь, когда цель была уже рядом, ноги его подкашивались; внутри него поднимались новые голоса: «Они тебя обманут, будь осторожен, отец Яннарос, они тебя обманут. Как можно доверять тем, кто не верит в Бога?»

Послышался скрип камешков, отец Яннарос обернулся; из-за валунов показался загорелый пастух с исступленным лицом, обращенным к священнику, и посохом в руке. Глаза его – мелкие шустрые бусинки – были хищными и напуганными, как у животного; на нём был короткий плащ из козлиной шкуры, круглая и покрытая жирными пятнами меховая шапка с ощипанной кисточкой, на кривых ногах драные синие чулки. Отец Яннарос узнал его.

- Эй, Димос, - сказал он, нахмурившись, - что ты тут делаешь? Куда направляешься?

Димос искоса посмотрел на него хитрым крестьянским взглядом, но не ответил.

- Скажи, зачем ты, дурень, оставил свою деревню и ушёл на гору?

Пастух наконец открыл рот:

– Какую деревню? Пропала она! То чернобереточники и аэропланы, то разбойники! Некоторые хозяева ещё бродят по руинам, ищут свои дома. Какие дома? Они вбивают в землю колья, протягивают бечёвку. «Мой дом стоял вот здесь», - говорят они. «Нет, дальше», - рычат соседи, и тогда они – которые пока что живы – набрасываются друг на друга, убивают и тоже отправляются к дьяволу. Наша песенка спета, Греции конец!

- Молчать! – рявкнул священник и замахнулся своим посохом. – Кто ты такой, чтобы судить об этом? Греции конец? Не дождёшься!

Пастух почесал свою заострённую, похожую на шакалью, голову и умолк, но плутоватый взгляд с опаской косился на отца Яннароса и его посох.

- Димос, возвращайся-ка к своей работе, - сказал священник более мягким голосом. – Не связывайся ты ни с левыми, ни с правыми, не становись ничьим рабом. Господь дал тебе свободную душу, ступай-ка к своим козам.

- Каким козам? Ты в своём уме, отец? Тут весь мир рушится – или ты этого ещё не понял? И о каких это козах ты мне толкуешь? Половину их забрали красные – они были голодны, а другую половину забрали чёрные – они тоже были голодны. Вот, у меня остался только посох, потому сегодня и я ушёл на гору.

Буквально за несколько дней жизнь Димоса совершенно изменилась; лишившись своего скота, он почувствовал облегчение, разум его прояснился – ему больше нечего было терять – и он исполнился смелости.

- К мятежникам? Димос, что за демон в тебя вселился? Говори начистоту, ты хочешь убивать?

- Да, хочу.

- Но зачем?

- Вождь в горах скажет мне зачем.   

- Я тоже вождь, и я говорю тебе: не убивай!

- Чтобы тогда меня убили? Зарезали как ягнёнка? Тут всё просто: либо убиваешь ты, либо убивают тебя. Лучше уж быть матерью убийцы, чем убитого.

- И почему ты выбрал мятежников? Их ведь тоже убивают.

- Я за бедных и обиженных, ибо сам беден и обижен.

- Димос, кто научил тебя всем этим глупостям? Ты же был как козёл – ты толком и не говорил, а блеял.

- Теперь я начинаю говорить, отец, а ты что – думал, мы вечно будем блеять?

Он умолк, лихо забросил плащ на правое плечо и снова насмешливо посмотрел на священника; в голове у него крутилась низкая мыслишка, и он колебался, высказать её или нет. Но, наконец, не выдержал.

- Ради твоего же блага, отец, - сказал он, и голос его действительно прозвучал как козлиное блеяние, - ради твоего же блага, тебе лучше присоединиться к нашей пляске по собственной воле, иначе, будь я проклят, тебя заставят плясать словно медведя.

Он подпрыгнул, чтоб не попасть под удар посоха священника, и исчез за валунами.

Отец Яннарос застыл с открытым ртом и вдруг пришёл в раздражение и с горечью махнул рукой:

- До чего ты докатился, несчастный отец Яннарос, что тебе уже пастухи дают советы! – сказал он и, согнувшись, с подкашивающимися коленями, продолжил подъём.

Он всё карабкался и карабкался, не думая более ни о чём; этот день и ночь принесли ему много хлопот, а он был всего лишь человеком, он устал.

Ему вдруг показалось, что он услышал голос своего сына, и он испугался. «Сейчас я увижу его, - подумал он, содрогнувшись, - сейчас он выпрыгнет передо мной, здоровый, волосатый, с огромными ручищами, с устами, полными смеха и богохульств. Господи, как из моего тела вышел такой демон? Для чего он пришёл в этот мир? Зачем Ты прислал его, Господи? Какую тайную весть ему вверил? Я хочу проклясть его, но боюсь; я хочу дать ему своё благословение, но боюсь сделать и это. Что он за зверь? Родительский дом был недостаточно велик для него, и однажды ночью он открыл дверь и исчез. Он объездил весь мир, путался с женщинами, погряз во грехе, отрёкся от Бога, отрёкся от родины, отрёкся даже от отцовского имени. Он сменил имя, и теперь он капитан Дракос, огнём и мечом удерживающий вершину Аэторахи! А я сейчас иду – Господи, помилуй! – передать ему деревню, душу, жизнь, честь моих односельчан.

Он вздохнул. Он снова услышал, как неистово колотится его сердце, словно желая вырваться из груди. Очень трудным, очень тяжёлым показался ему в этот миг удел человека; Господь выталкивает тебя из-за пазухи подобно тому, как старый орел – своего птенца из гнезда – и лети, если можешь, иначе погибнешь! Птенец пищит: «Отец, мои крылья ещё слабы, прояви терпение и подожди. Почему ты не можешь подождать?» «Не цепляйся за меня – будь свободным!» - отвечает орёл и сбрасывает его в воздух.

- Да, Господи, да, я упрекаю Тебя. – Зачем Ты вооружил меня обоюдоострым мечом? Зачем Ты сотворил меня свободным и после повесил мне на шею расплату за грехи? Какая это была бы радость, какое облегчение, если бы Ты требовал, если бы Ты просто приказывал: это делай, этого не делай! Если бы я только знал, чего Ты хочешь! Чтобы с уверенностью жить, действовать, мечтать! Но сейчас вокруг сплошной хаос, который я, жалкий червь, должен упорядочить!



[1] Эвзоны (греч. ευ + ζώνες — хорошо подпоясанный) — элитное подразделение пехоты греческой армии, которое возникло как лёгкая пехота в годы Греческой войны за независимость в начале XIX века. Эвзонов формировали в основном из горцев. С 1833 года они вошли в состав регулярной армии, с 1940 года – служили в частях лёгкой пехоты и в королевской гвардии.

[2] Города на юге современной Албании. Греки издревле считали этот регион, Северный Эпир, частью Великой Греции

[3] Один из видов кожаных ботинок-сабо, часть национального греческого костюма

[4] Христос воскрес!          

[5] Слова национального гимна Греции




перевод: kapetan_zorbas

Tags: Братоубийцы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments