?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Влияние образов древнегреческой мифологии

Подчас кажется, что действие романа разворачивается не в Иерусалиме первого века, а в античной Элладе времен Гомера, времен создания мифов.

Вот как описывает автор сцену крещения Христа Иоанном Крестителем:

«Τή στηγμή πού σήκωσε ό Βαφτιστής τό χέρι νά τού περεχύσει μέ νερό καί τό πρόσωπο καί νά πεί τήν ευκή, ό λαός έσυρε φωνή: απότομα τό ρέμα τού Ιορδάνη στάθηκε ακίνητο κι αρμένισαν ολούθε κοπάδια πολίχρομα ψάρια, περικύκλωσαν τόν Ίησού κι άρχισαν, διπλώνοντας ξεδιπλώνοντας τά φτερούγια τους, παίζοντας τίς ουρές τους νά χορεύουν. Κι ένα πνέμα μαλλιαρό, ένας γέρος αγαθός, περιπλεμένος φύκια, ανέυηκε από τό βυθό τού ποταμού, ακούμπησε στα καλάμια καί μέ ξεχάσκωτο στόμα κοίταζε τά όσα γίνουνταν μπροστά του καί τά μάτια του είχαν γουρλώσει από χαρά καί τρομαρά».

(В тот миг, когда Креститель поднял руку, чтобы окропить водой его лицо и произнести молитву, из груди столпившегося народа вырвался крик. Течение Иордана остановилось, со всех сторон собрались пестрые стаи рыб, окружили Иисуса и принялись танцевать, складывая и расправляя плавники и виляя хвостами. Из речных глубин появился некий заросший волосами дух – добрый старец, густо опутаннный водорослями, прислонился к камышам и, разинув рот, смотрел на то, что происходит у него перед глазами, выпученными от радости и страха).

Эта сцена, разумеется, не имеет ничего общего с библейским сюжетом и взята, кажется, прямо из древнегреческих мифов, а старец, поднявшийся из глубин реки Иордан, – то ли некое речное божество, то ли сам могучий Посейдон.

Вообще, мир, созданный Казандзакисом в романе населен духами – они живут в лесах, в воде, подобно античным наядам и дриадам.

В великолепной сцене сбора винограда, например, лукавый виноградный дух с хохотом бегает с места на место и щекочет женщин – выражение, разумеется, образное, однако образ этот восходит к античной мифологии, а уж никак не к Библии.

А вот какое сновидение является Иисусу:

«Ο κόσμος ήταν ένα πράσινο λιβάδι ανθισμένο κι ό Θεός ένα μελαχρινό βοσκόπουλο με δυό σγουρά κέρατα, τρυφερά ακόμα, νιογέννητα. Κάθουνταν πλάι σέ μιά χαβούζα νερό κι έπαιζε φλογέρα… ¨Επαιζε τό βοσκόπουλο ό Θεός, καί φουχτές φουχτές τό χώμα μερμήδιζε καί κουνιούνταν, στρογγύλευε, ζωντάνευε, καί τό λιβάδι γέμισε ξάφνου στεφανοκέρατα, χαριτωμένα αλάφια».

(Мир был усеянным цветами зеленым лугом, а Бог – чернявым пастушком с парой только что пробившихся, еще совсем нежных изогнутых рожек. Он сидел возле ручья и играл на свирели… Бог-патушок играл, а земля горсть за горстью трепетала, двигалась, округлялась, наполнялась жизнью, и вдруг лужайка покрылась увенчанными рожками прелестными оленятами).

Здесь перед нами скорее античное божество, нежели библейский грозный Бог. И далее, в сцене с виноградной давильней, Бог Израиля уже чем-то напоминает сатира – во всяком случае, именно таким он видится подвыпившим давильщикам:

«…δέν ήταν ετούτο πατητήρι, δέν ήταν ετούτη γής κι αμπέλια, ετούτη, καλέ, είναι ή Παράδεισο καί κάθεται ό γερο-Σαβαώθ απάνω στό πατάρι, κρατάει μακρύ ξύλο καί σουγιά, καί σημαδεύει … πόσα σταμνιά κρασί, μεθαύριο, σάν πεθάνει, θά τόν κεράσει».

(…вокруг них были уже не давильни, земля и виноград, но истинный Рай, а старый Саваоф сидел на помосте с длинной палкой и ножом в руках и отмечал, … сколько кувшинов вина поднесет он каждому когда-нибудь в грядущем, после его смерти).

Порой Бог – Создатель всего живого – предстает грозным и устрашающим, но по-прежнему его образ тяготеет к неукротимым греческим богам. И, читая следующие строки, можно увидеть перед собой, ну, допустим, бога-кузнеца Гефеста:

«…κι ένα μονάχα συλλογίζουνταν – τό Θεό, τόν άκουρο, ακράσωτο, απάρθενο Θεό τού Ισραήλ».

( …и думая только об одном – о Боге, дико заросшем, лишенном вина и женщин Боге Израиля).

Итак, мы видим теперь, что в романе использованы как библейские (см.предыдущий подраздел), так и античные образы и символы. Их сочетание создает неповторимую атмосферу и стилистику романа.

Критский колорит в романе

Со страниц романа явственно выступает родина Казандзакиса – Крит.

Критским колоритом бурлит сцена сбора винограда; усач Варавва с его разбойниками – несомненно, «критяне». А сцена попытки убийства Магдалины весьма напоминает аналогичную из знаменитого критского романа Казандзакиса «Алексис Зорбас». Башни центуриона в Назарете и Пилата в Иерусалиме будто списаны с крепости Кулес и венецианских ворот в Ираклионе.

Критская стихия проявляется и в языке. Автор использует слова, создающие особый критский колорит – диалектные и просто новообразованные.

При переводе целый ряд социально-бытовых и исторических реалий обесцвечивается, а то и искажается. Вот лишь несколько примеров некоторого изменения значения слов при переводе:

«почтенный» в переводе – γέρος (старец) в оригинале,

«старейший» в переводе – άρχοντας (правитель, вельможа, властелин) в оригинале (от древнегреческого άρχων – «архонт»),

«атаман» в переводе – καπετάν в оригинале (слово, идущее из эпохи венецианского владычества на Крите, означающее «предводитель» и только по форме напоминающее καπετάνιος – капитан, в частности, морской).

При описании сельских пейзажей Иудеи первого века автор, быть может, невольно, но, скорее, сознательно и даже умышленно, передает атмосферу критских сел.

« Ή χαρά δέ χωρούσε στήν καρδιά του, ξεχείλιζε. Προχωρούσε μέσα στό γλυκό φώς τής χαραυγής, μέσα στό μεγάλα ελέη τού Θεού – τής ελιές, τ’ αμπέλια, τά σπορά – κι ό ψαλμός τής χαράς τινάζουνταν από τά νεφρά του κι ήθελε ν’ ανέβει στόν ουρανό ».

(Радость переполняла его сердце, рвалась наружу. Он ступал в нежном свете утренней зари, вокруг него пребывали великие милости Божьи – маслины, виноградные лозы, колосящиеся поля, и псалом радости рвался из груди его, устремляясь в небо).

И далее, в описании сельского утра, стоит лишь заменить «Галилею» на «Крит»…

«Δεξόζερβά του, ένα μπόι τά σπαρμένα. Εδώ, στόν κάμπον ετούτο τής Γαλιλαίας, πρωτογεννήθηκε τό σιτάρι. Εδώ καί τό αμπέλι, καί σούρνουνταν ακόμα στίς βουνοπλαγιές άγρια κλήματα. Ακούστηκε μακριά μιά βοδάμαξα νά τρίζει. Τά γαϊδουράκια τινάζουνταν από τά χώματα, οσμίζουνταν τόν αγέρα, σήκοναν τίς ουρές τους καί γκάριζαν. Οί πρώτες θερίστρες φάνηκαν. Γέλια, κουβέντες, στραφτάλιζαν τ’ ακονισμένα δρεπάνια, τής είδε ό ήλιος, σηκώθηκε κι έπεσε απάνω στά μπράτσα τους…»

(По обе стороны от него возвышались хлеба в рост человека. Здесь, на этой равнине в Галилее, впервые появилось на свет зерно. Здесь же появился впервые и виноград, дикие лозы которого до сих пор тянутся по склонам гор. Вдали послышался скрип бычьей повозки. Ослики вскакивали с земли, нюхали воздух, задирали хвосты и принимались реветь. Появились первые жницы. Смех, болтовня, блеск отточенных серпов. Увидав женщин, солнце поднялось и бросилось сверху им в объятия…).

Так точно и предметно и, одновременно, столь образно и поэтично автор мог описать лишь тот мир и ту землю, которую знал и любил с детства.

Заключение

Роман обрел свою славу практически сразу же после опубликования, однако, к величайшему огорчению автора, – славу скандальную. На родине Казандзакиса она даже предшествовала появлению романа.

Немедленно церковь при содействии консервативно настроенной части общественности повела гонения на автора. Эти гонения имели и прямо противоположный результат – они стали своеобразной рекламой.

Шум вокруг «Последнего Искушения» начался в Западной Европе, где роман был издан еще до публикации греческого оригинала: в 1952 году – на шведском и норвежском, в 1953 – на английском и немецком языках.

В письме от 27 ноября 1952г. Никос Казандзакис пишет: «Здесь, в Голландии я имел интересные дискуссии с пасторами относительно теологической стороны произведения, – многие возмущены тем, что Христос имел искушения. Но работая над этой книгой, я чувствовал то, что чувствовал Христос, сам становился Христом, и положительно знал, что великие и весьма заманчивые искушения, зачастую закономерные искушения приходили к нему, препятствуя в пути на Голгофу. Но откуда знать про то богословам…»

Вершиной скандала, разразившегося в Западной Европе, стало внесение «Последнего Искушения» Папой Римским в Индекс Запрещенных книг.

В письме к Превелакису от 9 мая 1954 года Н.Казандзакис так выражает свое возмущение и боль: «Каким лицемерным и прогнившим должен быть этот мир, если он не способен принять книгу, написанную с таким пламенем и чистотой! Как низко пала духовная и моральная Греция, если меня считают аморальным предателем! Ожидаю, что и Православная церковь тоже вскоре предаст меня отлучению, от чего чувствую радость, гордость и огромную свободу».

Трудно поверить, что для Казандзакиса стала неожиданностью реакция Церкви на «Последнее Искушение». Из проведенного выше анализа соотношения содержания романа с каноническими церковными текстами явственно видна масса принципиальных разногласий. И дело не только в искушениях Христа и, собственно, в Последнем Искушении – ведь, как уже говорилось выше, вопрос о возможности искушения Спасителя неоднозначно трактовался и самыми отцами Церкви. Взгляд автора на характер и действия апостолов, явная критика самого духа апостольской Церкви – застоявшегося, догматического, формалистского – вот, по моему мнению, одна из главных причин нападок Церкви на роман.

Однако можем ли мы осуждать Церковь за то, что она защищала Канон – свою основу? Если рассматривать роман как произведение религиозного характера – а именно под этим углом Церковь его и рассматривала – то он, несомненно, явился еретическим, а, возможно, и опасным для неподготовленного читателя. Это мощное, сильное, грандиозное произведение, способное опрокинуть догматические представления, перевернуть душу человека и направить духовные поиски в новом, свободном от влияния Церкви, направлении. Из всех когда-либо написанных светскими авторами литературных произведений на религиозную тему, «Последнее Искушение» – невиданное по силе воздействия, великолепию языка, образности и масштабности. Тот, кто прочел этот роман с глубоким душевным вниманием, кто проникся его духом, тот не станет нуждаться более в посредниках для внутреннего, потаенного общения с Богом – и святые отцы не могли, разумеется, этого не почувствовать.

То есть, Церковь сделала то, что могла, а, быть может, даже и должна была сделать. Но запрет на роман нисколько не умаляет значения «Последнего Искушения» и миссии его автора.

Для нас роман – прежде всего, произведение не религиозного, но общечеловеческого, гуманитарного характера. Автор сам относит его жанр к исповедальному. Проблематика романа выходит далеко за рамки религиозных споров. Борьба добра и зла в душе человека, борьба духа и плоти, духовная жажда и стремление к самосовершенствованию – все эти проблемы существовали и будут существовать всегда, независимо от национальной или религиозной принадлежности человека. Будут существовать, пока существует само человечество.

Глубина и многогранность содержания в сочетание с богатейшей литературной палитрой позволяют назвать роман «Последнее Искушение» одним из величайших произведений не только современной греческой литературы, но и всей мировой литературы двадцатого века.

Будь он написан американцем или даже русским автором (вспомним интерес западной интеллигенции к «загадочной русской душе») – он, несомненно, имел бы больший отклик. Но написанный современным греком – представителем страны, находящейся на периферии западной культуры – он, на мой взгляд, не был оценен по достоинству. Скандальная слава романа – а еще более скандальная слава одноименной экранизации – только извратила представления о романе у широкой общественности и привела к тому, что роман, вроде бы, широко известен, но мало читаем. А представления эти довольно вульгарные – как о чем-то запретном, шокирующем, с привкусом «клубнички». Словом, дешевое смакование «искусительной» стороны романа.

Тот же, кто возьмет на себя труд окунуться в фантастически-прекрасный и грозный мир, созданный пером Казандзакиса, – не забудет его никогда. Тот, кто пройдет по страницам романа вместе с Христом, кто прочувствует и осознает Его человечность, Его страдания и Его подвиг – тот полюбит Христа так, как никогда прежде не любил. И непременно, заглянет в себя, в свою душу. И непременно, захочет что-то в ней изменить.

И уже по одной этой причине Церкви стоит, наконец, примириться с Никосом Казандзакисом, его памятью и наследием.

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

June 2018
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner