Category: искусство

О содержании журнала

К настоящему моменту в этом журнале читатель может ознакомиться со следующими произведениями Никоса Казандзакиса, никогда прежде не переводившимися на русский язык:

·         роман «Братоубийцы»
·         полностью адаптированная для современного театра грандиозная пьеса «Будда»
·         философское эссе «Аскетика»
·         пьесы «Комедия», «Курос», «Христофор Колумб», «Мелисса»
·         1-я глава романа «Капитан Михалис»
·         синопсис поэмы «Одиссея»
·         диссертация «Фридрих Ницше и философия государства и права»
·         заметки Казандзакиса о его путешествиях по России, Италии, Испании, Греции, Японии, Китаю и Англии
·         переводы критических и биографических материалов о Казандзакисе и его работах
·         дипломная работа автора блога, посвящённая «Последнему Искушению»
·         фрагменты романа «Путешественник и сирены», сюжет которого вольно обыгрывает  творческий путь Казандзакиса
·         цикл "Грекомания", изначально посвящённый крупнейшим писателям первой половины ХХ века, возродившим интерес к современной Греции, но теперь разросшийся до серии очерков о греческой литературе от архаики до современности
·         заметки о других литераторах, так или иначе связанных либо с Казандзакисом, либо с Грецией в целом
·         фотоотчёты о посещении автором блога мест, связанных с Казандзакисом (острова Крит, Эгина и т.д.)
·         культурологический фото-очерк "Ирландские записки", связанный с посещением автором блога Изумрудного острова

Все эти и другие работы можно найти по соответствующим тегам слева.
Копия журнала расположена по адресу: https://kapetan-zorbas.dreamwidth.org 

Испанское искусство в московском музее

Побывав на днях на выставке испанских художников конца XIX – начала ХХ века, проводимой небольшим, но чрезвычайно уютным и стильным Музеем русского импрессионизма в Москве, хочу вдогонку продублировать здесь свой старый пост от 2016 года об одном из моих самых любимых живописцев. Кстати, на указанной выставке представлены работы не только Сорольи, но и многих других интереснейших мастеров, привезённые из музеев со всей Испании. Всегда приятно, когда в твой город ненадолго заглядывает (пусть и фрагментарно) целая страна, потому настоятельно рекомендую посетить эту выставку всем ценителям. Официальный сайт выставки http://spain.rusimp.su/


Грекомания. Очерк 7: Софокл (традиционный бонус-послесловие)

Величие драматургии Софокла, разумеется, далеко не исчерпывается теми смыслами, что рассматривались выше в двух его основных работах. Вдумчивый читатель может найти, например, зачатки своего рода буддизма в «Аяксе», когда Одиссей после гибели грозного недруга меланхолично отмечает:

… Горюю об Аяксе,

Пусть он мой враг, — он истинно несчастен,

Постигнутый тяжелым помраченьем.

Его судьба… моя, — не все ль одно?

Я думаю: мы все — живые люди —

Лишь призраки, одни пустые тени!

Вечно актуальной видится полемика между прямодушным и открытым Неоптолемом и беспринципным Одиссеем в «Филоктете», причём автор не выносит со своей стороны никаких моральных оценок, словно оставляя зрителю-читателю право самому определить победителя в этом споре. Благородному Софоклу вроде бы однозначно должен быть симпатичен Неоптолем, однако его Одиссей не менее убедителен, озвучивая кредо политика, неизменное во все времена:

О сын Ахилла, в юности и я

Не скор был на язык и скор на дело.

Но опытнее стал и понял: в мире

Не действия всем правят, а слова.

Тогда как Неоптолем придерживается той философии, что вскоре будет развита стоиками:

Не дивлюсь я его горемычной судьбе:

Злые беды страдальца, коль здраво сужу,

От бессмертных исходят, — наслала же их

Хриса, чьи беспощадны возмездья. И то,

Что поныне, беспомощный, бедствует он, —

Тоже воля богов…

За препарированием текстов Софокла с точки зрения их идейного содержания можно позабыть и о выдающихся поэтических талантах драматурга, особенно ярко проявляющихся при описании родного Софоклу Колона:

Звонко здесь соловей поет

День и ночь, неизменный гость,

В дебрях рощи зеленой,

Скрытый под сенью

Плюща темнолистного

Иль в священной густой листве

Тысячеплодной

И вечно бессолнечной,

Зимним дыханием

Не овеваемой,

Где вдохновенный

Блуждает восторженно

Вакх-Дионис,

Провожаемый хором

Бога вскормивших богинь.


В следующий раз такое неотразимое сочетание остросюжетности, динамизма, щедрой россыпи самых различных философских концепций и поэтической образности найдёт своё воплощение лишь в творчестве Шекспира. И лишнее тому подтверждение – обилие как театральных постановок, так и художественных фильмов, осмысливающих или даже переосмысливающих наследие Софокла не в пример чаще творчества остальных древнегреческих драматургов. Об этом моменте хотелось бы сказать отдельно.

В связи с прозрачностью основного посыла «Антигоны», её постановка не представляет больших проблем – если не хочешь слепо следовать первоисточнику и ставить строго античную трагедию, то тогда при неизменности главной темы (столкновение индивидуума с властью и послушным большинством) знай себе заменяй древние реалии современными, как и поступали режиссёры, например, середины ХХ века, нередко изображая Антигону активисткой антифашистского подполья. Но вот с адекватным переносом в современные реалии «Царя Эдипа» дело категорически не задаётся. Совершенно невразумительной выглядит кинематографическая постановка восхваляемого критиками Пазолини, где режиссёр пытается скрестить современное фрейдистское видение мифа об Эдипе с дотошным воспроизведением биографии софокловского Эдипа (без привязки к одному конкретному эпизоду, как рекомендует Аристотель) в каких-то африканских декорациях. И склейка между двумя этими Эдипами весьма топорна и притянута за уши, и псевдо-древние костюмы жутко нелепы (Сфинкс так вообще словно вылез из кружка художественной самодеятельности), и актёрская игра местами совершенно невразумительна (эпизод с убийством Лая без смеха смотреть невозможно), но самый главный недостаток картины – она просто очень скучная, чего никак нельзя сказать о первоисточнике.

(кадры из фильма Пьера Паоло Пазолини «Царь Эдип»; для тех, кто не понял: невразумительное чучело справа – тот самый грозный сфинкс)

Не лучше обстоят дела и с театральными постановками. В одной из последних, режиссера театра им. Вахтангова Римаса Туминаса, попытки осовременить «Царя Эдипа» куда серьёзнее, чем у Пазолини.


Здесь много продвинутых фишек, все кричат, кривляются и носят модные одёжи, но по сути на переодевании персонажей всё супер-новаторство и заканчивается. Воля ваша, но есть что-то нелепое и граничащее с китчем в зрелище актёров, что в современных костюмах декламируют со сцены классические строки, например, апеллируя к Аполлону.

В очередной раз перечитывая во время написания этой заметки «Царя Эдипа», я попытался представить себе, а как в самых общих чертах могла бы видеться более-менее адекватная адаптация этого шедевра к современным реалиям. Понятно, что буквальный перенос сюжета – с женитьбой по ошибке на матери после убийства бросившего ребенка отца – выглядел бы лишь неуклюжей пародией на первоисточник. И тут внезапно мне вспомнился старый фильм «Сердце Ангела» режиссёра Алана Паркера, который, никоим образом не являясь экранизацией Софокла, тем не менее чрезвычайно удачно передаёт саму суть «Царя Эдипа».

В картине Паркера частный детектив Гарри Ангел подобно Эдипу начинает расследование, которое закончится страшным разоблачением его самого. Поначалу беспечный и ничего не подозревающий главный герой по ходу фильма всё больше и больше осознаёт, что ничего про себя не знает.

Присутствует в фильме и кровосмешение: Гарри вступает в близость с девушкой, которая в итоге окажется его дочерью.

Узнавшего о себе жуткую правду героя безумно жаль, ибо подобно Эдипу при объективной вине субъективно он невиновен. И в финале фильма на замечание полицейского, что Ангелу гореть за свои преступления синим пламенем, Гарри подобно Эдипу покорно принимает ответственность: «Я знаю. Гореть в аду». И это отнюдь не фигура речи, ибо последние кадры фильма – спуск героя «в пугающую слух и взоры бездну», как сказал бы древнегреческий хор.


Некоторые впечатления от выставки Верещагина

Персональные выставки, посвящённые юбилею того или иного великого русского живописца, Третьяковская галерея уже не в первый раз проводит на замечательно высоком уровне, потому я давно стараюсь не пропускать ни одной из них. Какие-то понравились мне больше (Коровин, Левитан), какие-то меньше (Серов, Айвазовский), но все они дают всесторонний охват творчества больших мастеров, к тому же весьма стильно оформленный. Нынешняя же выставка, посвящённая Верещагину, на мой взгляд, вообще может претендовать на статус самой удачной в таком формате. Мало того, что она организована в духе прижизненных выставок художника, так ещё и разносторонность её способна обеспечить богатую пищу для размышлений даже тем, кто вроде бы неплохо знаком с творчеством Верещагина. Меня лично поразил его японский цикл, о котором прежде слыхать не доводилось. Общее впечатление: ты словно попал в какую-то кунсткамеру, лавку древностей, красочный мир Востока, чрезвычайно детально прописанный. 

Collapse )

Казандзакис о Ницше

Философия Ницше оказала огромное влияние на молодого Казандзакиса. В 1909-м году он написал о немецком философе диссертацию, а его собственная философская работа, эссе «Аскетика», выполнена в стиле «Заратустры».
Настоящая заметка написана осенью 1939-го года во время пребывания Казандзакиса в Англии и позднее вошла в сборник путевых заметок «Путешествуя по Англии», а также (частично) в автобиографию «Отчёт перед Эль Греко». Во избежание лишней работы я скопировал сюда практически без изменений те части этой заметки, что вошли в «Отчёт» и были переведены на русский Олегом Цыбенко. Таким образом, моего перевода тут не более 20 процентов текста. Стихи Ф. Ницше цитируются в переводе Вячеслава Куприянова с немецкого оригинала.


25-е августа – это важная и горестная дата в дневнике моего сердца. Где бы в этот день ни находился, я всегда полностью посвящал его человеку, которого я так люблю, - Ницше. Вот и сегодня, спустя 39 лет после его смерти... И сейчас, когда я с утра пораньше отправился в парк на берегу Темзы, во влажном английском воздухе над изумрудно-зелёным газоном сгустилась его тень.
Никогда ещё явление этого гордого европейца, которому было тесно в границах его родины и который так презирал своих соотечественников-мещан, не было таким уместным и неизбежным. Ибо никто не прочувствовал с таким мужественным пафосом необходимость перенести воинственные инстинкты человека на более высокую, наднациональную арену.
Мы присели на скромную скамейку под пожелтевшим осенним каштаном, и я не осмеливался повернуться к нему лицом из страха, что он разгневается и уйдёт.
Мир нынче переживает тяжёлый миг, нагруженный всеми дарами лукавого. Ницше, который посеял опасное семя Сверхчеловека, по ту сторону добра и зла, по ту сторону морали, гуманизма, миролюбия, - как бы он посмотрел сейчас, с каким дионисийским содроганием, на взошедшие кровавые колосья?
Ты сеешь семя, политое твоей кровью и слезами, но оно – независимый голодный организм – уходит от тебя и его более не вернуть назад, ибо ты точно знаешь – жаль лишь, что слишком поздно – что это семя не принадлежит тебе. В твоё нутро его ввергла некая сила, своей жестокостью и бесчеловечием превосходящая любые твои помыслы.
Наши сердца суть женщины, а сеятель, мужчина, – некий грозный невидимый Дракон.
И, чтобы ещё больше умножить тайну, самое свирепое семя часто выбирает себе убежище в самых кротких и чувствительных сердцах.
Таким было твоё сердце, о Великомученник, отец Сверхчеловека.
Я  проследил все восхождения твоего мученичества по ещё теплым каплям твоей крови. Дождливым туманным утром ходил я по узеньким, покрытым грязью улочкам твоей родной деревни и искал тебя.
А потом, неподалеку от маленькой площади с великолепным готическим храмом я разыскал дом твоей матери, где ты часто находил убежище от мучительной лихорадки жизни, обретая покой и снова чувствуя себя ребенком.
Затем были божественные приморские улицы Генуи, где ты так наслаждался морем, нежным небом, скромными людьми, лёгким ветерком...
В жизни ты был таким кротким, бедным и мягким, что женщины с ближайших улиц называли тебя святым. Помнишь, ты строил планы начать очень простую, умиротворенную жизнь: «Быть независимым, чтобы независимость моя никому не мешала. Обладать сладкоречивой тайной гордостью. Спать легко, не пить крепких напитков, самому готовить себе скромную пищу, не водить дружбу с влиятельными людьми, не смотреть на женщин, не читать газет, не желать почестей, общаться только с самыми избранными, а если окажется невозможно встретить избранных, то с простым народом».
Collapse )
Я повернул голову: рядом со мной на скамейке английского парка сидел не до конца сгустившийся призрак. Над нами с рёвом пролетели два самолёта, но призрак не поднял взор, он смотрел вниз на пожухлые жёлтые листья каштана и дрожал, словно его бил озноб. 
Мимо прошел продавец газет, выкрикивая фронтовые новости: в Москве подписан германо-советский пакт, и если в небе ещё был какой-то свет, то теперь он погас.
Чингисхан носил на пальце железное кольцо, на котором было начертаны два слова: «Расти-Русти» – «Сила-Право». Наша эпоха надела это железное кольцо.
Кто провозглашал, что сущность жизни – стремление к распространению и власти и что только сила достойна обладать правами? Кто предрек Сверхчеловека? Сверхчеловек пришел, а его пророк, весь в морщинах, пытается спрятаться под осенним деревом.
После многих лет одиноких панихид, что я справлял по этому пророку-мученику, сегодня впервые я чувствовал к нему столько трагического сострадания. Потому что впервые столь отчётливо видел, что мы – тростинки свирели некоего незримого Пастуха и играем ту мелодию, которую велит нам его дыхание, а не ту, которую желаем мы сами.
Я посмотрел на глубоко посаженные глаза, на крутой лоб, на свисающие усы.
– Сверхчеловек пришел, – тихо сказал я. – Этого ты желал?
Он сжался еще больше, словно зверь, скрывающийся от погони или готовый к нападению. И, словно откуда-то с другого берега, послышался его голос, гордый и раздражённый:
– Этого.
Я чувствовал, что сердце его разрывается.
– Ты посеял, и вот всходы взошли. Тебе они нравятся?
И снова, словно с другого берега, послышался душераздирающий вопль:
– Нравятся!

Когда я, уже в одиночестве, поднялся со скамейки, собираясь уйти, над городом с ревом пронесся бомбардировщик. Самолет, который Леонардо представлял доброй искусственной птицей, приносящей летом с далеких горных вершин снег, чтобы, рассыпая его, освежать города, пролетал нагруженный бомбами.
«Так вот улетают, – подумал я, мысленно обращаясь все к тому же тихому пророку войны, – так вот улетают из разума человеческого замыслы, словно жаворонки на рассвете, но как только их начинает хлестать резкий ветер, они превращаются в голодных кровожадных пернатых хищников.
Несчастный отец взывает, протестуя в отчаянии: “Я не хотел этого! Я не хотел этого!”, но хищные птицы с громким клёкотом проносятся над его головой, словно насмехаясь над ним».

Хоакин Соролья: жизнь, творчество, музей

В рамках небольшого «испанского» цикла, который я предпринял вдогонку недавнему посещению Кастилии, в этом посте я хоть и отойду от главной темы моего блога, но всё-таки останусь в русле испанской культуры конца XIX-го – начала XX-го века, столь интересовавшей Казандзакиса. Мне просто захотелось рассказать об одном из любимых моих художников, практически не известном в России, как, впрочем, и многие другие деятели искусства этой страны, ставшей – в связи с режимом Франко и соответствующим ограничением каналов связей – своего рода terra incognita для жителей бывшего СССР. Достаточно посмотреть на карту Мадрида и названия его улиц: присутствующие в них имена собственные мало что говорят русскому уху (сравнить, например, с центром Парижа или Лондона, топонимика которых говорит нам зачастую поболе московской или питерской).

Года два назад, очутившись ненадолго в Валенсии, я заглянул в местный музей изящных искусств; это был не самый интересный музей в моей жизни: ряд классических портретов, державно-имперские полотна – словом, типичный второразрядный музей, укомплектованный по принципу «что не успели разобрать другие». Но вдруг мой взгляд упал на один импрессионистский пейзаж, столь необычный в этом храме классицизма. Сегодня принято считать, что произведение искусства нужно «распробовать»; апологеты современного искусства настаивают: без предварительной инструкции от специально обученного искусствоведа «правильное» понимание подчас невозможно. Но в тот момент простое чувство красоты подсказало мне, что передо мной настоящий мастер. Я запомнил его имя, порылся в Интернете, и точно – некий Хоакин Соролья, доселе мне абсолютно неизвестный, оказался не каким-то там уездным художником, но одним из самых известных живописцев своего времени, кавалером ордена Почётного легиона (это при живых-то французских импрессионистах), чьи выставки в главных городах Западной Европы и Северной Америки пользовались огромным успехом.

(Автопортрет, выполненный под влиянием автопортрета Веласкеса, 1904)

Поэтому в феврале этого года, когда мне довелось оказаться в Мадриде, я первым делом решил посетить дом-музей художника, хранящий самую богатую коллекцию картин Сорольи, и тут меня ждало уже настоящее потрясение: никак не ожидал, что за забором особняка, располагающегося в довольно шумном современном районе, скрывается самый настоящий андалусийский оазис.

(На входе в музей посетителя встречает апельсиновое дерево и изразцовые лестницы со скамьями в так называемом стиле «мудехар») 


(Сад при доме, разбитый самим Сорольей, решившем воспроизвести тут подобие андалусийских садов, которые он неоднократно изображал на своих картинах в ходе многочисленных поездок в Севилью и Гранаду)

Collapse )