Category: общество

О содержании журнала

К настоящему моменту в этом журнале читатель может ознакомиться со следующими произведениями Никоса Казандзакиса, никогда прежде не переводившимися на русский язык:

·         роман «Братоубийцы»
·         полностью адаптированная для современного театра грандиозная пьеса «Будда»
·         философское эссе «Аскетика»
·         пьесы «Комедия», «Курос», «Христофор Колумб», «Мелисса»
·         1-я глава романа «Капитан Михалис»
·         синопсис поэмы «Одиссея»
·         диссертация «Фридрих Ницше и философия государства и права»
·         заметки Казандзакиса о его путешествиях по России, Италии, Испании, Греции, Японии, Китаю и Англии
·         переводы критических и биографических материалов о Казандзакисе и его работах
·         дипломная работа автора блога, посвящённая «Последнему Искушению»
·         фрагменты романа «Путешественник и сирены», сюжет которого вольно обыгрывает  творческий путь Казандзакиса
·         цикл "Грекомания", изначально посвящённый крупнейшим писателям первой половины ХХ века, возродившим интерес к современной Греции, но теперь разросшийся до серии очерков о греческой литературе от архаики до современности
·         заметки о других литераторах, так или иначе связанных либо с Казандзакисом, либо с Грецией в целом
·         фотоотчёты о посещении автором блога мест, связанных с Казандзакисом (острова Крит, Эгина и т.д.)
·         культурологический фото-очерк "Ирландские записки", связанный с посещением автором блога Изумрудного острова

Все эти и другие работы можно найти по соответствующим тегам слева.
Копия журнала расположена по адресу: https://kapetan-zorbas.dreamwidth.org 

Грекомания. Очерк 8: Еврипид (традиционный бонус-послесловие)

Как в соответствии с общественными изменениями в афинском обществе на протяжении 5 века до н.э. меняются образы героев древнегреческой мифологии в творчестве афинских трагиков

Микенский цикл
Клитемнестра
Эсхил По сравнению с древней интерпретации образа Гомером, у которого Клитемнестра встала на преступный путь, уступив своему соблазнителю Эгисфу, Эсхил ввел новое обстоятельство в мотивировку ее измены — месть за убийство дочери и супружескую неверность. Клитемнестра теперь не просто соучастница, но и главный организатор убийства Агамемнона. Каких-то особых чувств к своим детям не питает.
Софокл Несмотря на ненависть к ней со стороны Электры, образ Клитемнестры смягчается по сравнению с трактовкой Эсхила, так как она не просто пытается примириться с дочерью, но и объяснять причины своего преступления, впрочем, безуспешно.
Еврипид Изображена Еврипидом в ещё более мягких  тонах, с предсмертными мольбами – этим усугубляется жестокость поступка детей. В своей апологии ведёт себя ещё более эмансипированно, предлагая всю ситуацию с жертвоприношением дочери развернуть зеркально наоборот и представить, что если бы она ради военного успеха заколола собственного сына.
Подоплека изменений Постепенная гуманизация общественных отношений, с некоторой степенью эмансипации. Понятие праведного убийства всё больше становится архаизмом. Растёт роль суда, который только и вправе выносить окончательный приговор. С первыми неудачами в Пелопонесской войне ширятся пацифистские настроения – в противовес воинственному ликованию после успешных греко-персидских войн, потому герои троянской войны уже не священные фигуры и их право совершать человеческие жертвоприношения уже не столь очевидно. 
Орест
Эсхил Праведный мститель, в момент убийства испытывающий некоторые сомнения, но находящий оправдание этому поступку сначала со стороны Аполлона, а затем и афинского суда и лично Афины.
Софокл Правомерность убийства Клитемнестры собственным сыном в отмщение за отца не вызывает у драматурга сомнений. Орест убивает мать вообще без каких-либо колебаний, и это его деяние объявляется «свершённым славно подвигом».
Еврипид Орест, без колебаний убивающий Эгисфа, с отвращением поднимает оружие против матери и наносит ей удары, закрыв лицо плащом. После совершения мести чувствует себя опустошенным и раздавленным, страдает от приступов совестливого безумия и депрессии. Появляющиеся в финале «боги из машины» (Диоскуры) не одобряют этот поступок, как и дед Ореста по матери, что развенчивает нормы кровной мести, ведь если  каждый будет своевольно творить суд над своими близкими, то недолго погибнуть всему человеческому роду. В других трагедиях Еврипида Орест опускается до элементарной подлости, как, например, в ситуации с коварным заговором против Неоптолема, а также не гнушается ради спасения собственной шкуры попыток зарубить мечом саму Елену и взять в заложницы её дочь Гермиону – при помощи всё того же верного Пилада, что с поразительной незамутнённостью предлагает: «Зарежем: здесь она ведь, под рукой».
Подоплека изменений Идеальные и цельные герои, всегда точно знающие, что есть воля богов, а что необходимо люто покарать, постепенно уходят в прошлое, сменяясь реалистами, прагматиками и даже демагогами, окончательно расставшимися с иллюзиями полисной солидарности и божественной справедливости. Мудрые боги, спасшие Элладу от персидского нашествия, уходят из общественного сознания и этики афинян в первые же годы Пелопоннесской войны. По мере развития последней растут антиспартанские настроения, в результате чего спартанские герои прошлого (Менелай, Орест) в творчестве Еврипида часто отличаются жестокостью и коварством. Творчество же Софокла приходится в основном на мирный этап блистательного века Перикла, потому и носит такой блистательно-классический характер без навязчивых отсылок к образу того или иного конкретного врага.
Электра
Эсхил Верная помощница Ореста. Никаких сомнений не испытывает.
Софокл Уже не просто соучастница убийства матери, но фактически вдохновляет  брата на месть.
Еврипид Ещё более «бешеная». Выступает идеологом и подстрекателем не только убийства матери, но захвата в заложницы Елены с Гермионой. После убийства Клитемнестры Электра фактически берет всю вину на себя и в отличие от Ореста не проявляет никакого раскаяния. Они с братом часто жестоки, мелки и ничтожны.
Подоплека изменений С постепенным уходом в прошлое героической обороны Эллады от персов, греки сталкиваются с внутренней междоусобицей, вылившейся в Пелопонесскую войну. По мере усложнения общественных отношений и политической обстановки человек оказывается уже не таким героически простым, как раньше. Софокловы «люди, какими они должны быть» сменяются Еврипидовыми «людьми, какие они есть». Постепенная дегероизация мифологии с разложением некогда цельных характеров.
Фиванский цикл
Эдип и Иокаста
Эсхил Возможно, первым отступил от традиционной версии мифа, упоминаемого ещё у Гомера, у которого нет никаких указаний на наличие у Эдипа с матерью-женой общих детей, хотя бы потому что роковая ошибка раскрылась достаточно быстро, равно как и на самоослепление героя.
Софокл Развивает мотив рождения детей Эдипа от кровосмесительного брака. Как и у Эсхила, Иокаста вешается, а Эдип ослепляет себя и уходит в изгнание.
Еврипид У Еврипида ослепивший себя Эдип в изгнание не уходит, а Иокаста не вешается, но, естественно, пронзает себя мечом над трупами сыновей – чего ещё можно ждать от мастера изображения детских смертей.
Антигона и Исмена
Эсхил Эсхил, возможно, первым уделяет внимание дочерям Эдипа. Концовка «Семерых против Фив» фактически служит прелюдией для трагедии Софокла: Исмена повинуется приказу оставить труп своего брата без погребения, Антигона же открыто отказывается этому приказу повиноваться.
Софокл Развивает сюжет Эсхила. Антигона верна родственному долгу даже перед угрозой смерти, Исмена же остаётся верной закону полиса. Впервые появляется проблема индивидуального поведения человека, которая прежде ставилась и решалась афинской общественной мыслью в неразрывной связи с судьбой всего общества.
Еврипид Антигона уходит вместе с отцом из Фив уже после гибели обоих братьев. Конфликт индивидуума против полиса Еврипидом уже даже не ставится.
Этеокл и Полиник
Эсхил Образ Этеокла есть измышление Эсхила на фоне персидского нашествия. В «Семерых  против Фив» он показан идеальным царем и полководцем, защищающим город от чужеземной рати, в то время как Полинику, ведущему на родную землю вражеское войско, не может быть никакого оправдания.
Софокл Ситуация выше составляет предпосылку трагического конфликта и в Софокловой «Антигоне», где Этеоклу устраивают почетные похороны, а Полинику отказывают в погребении.
Еврипид В «Финикиянках» с Этеокла снят всякий ореол героизма: как и Полиник,  он беспринципный и тщеславный властолюбец, готовый ради обладания  царским троном совершить любое преступление и оправдать любую  подлость. Его поведением руководит не патриотическая идея, не долг  защитника  родины, а неограниченное честолюбие.
Подоплека изменений По мере усложнения общественных отношений и политической обстановки человек оказывается уже не таким героически простым, как раньше. Софокловы «люди, какими они должны быть» сменяются Еврипидовыми «людьми, какие они есть». Постепенная дегероизация мифологии с разложением некогда цельных характеров и смещением акцентов с коллективного на индивидуальное. И как итог, в образе Еврипидова Этеокла несомненно критикуется  крайний индивидуализм, откровенно  проявившийся в Афинах последних десятилетий V века до н.э. С первыми неудачами в Пелопонесской войне ширятся пацифистские настроения и – в противовес воинственному ликованию после успешных греко-персидских войн – уходит в прошлое концепция священной войны, и отдельные произведения Еврипида лишены даже как такового сюжета, представляя собой один лишь плач по чинимым войной горестям. В этой фундаментальной разнице между славящими воинскую доблесть эллинов «Персами» или «Просительницами» Эсхила и, например, лишёнными какой-либо бравурности «Просительницами» уже Еврипида и есть итог развития славного афинского пятого века, особенно красноречиво подчёркиваемый общностью названий трагедий, но столь различным их смысловым содержанием.

Грекомания. Очерк 8: Еврипид, часть 3

И теперь самое время бегло коснуться весьма обширной темы, на которую отечественные исследователи Еврипида почему-то обращают внимание не слишком часто, но которая красной нитью проходит через всё его творчество, а именно: трагическая смерть детей и трагический удел родителей, эту смерть переживших. В рассматриваемой здесь «Медее» гибель детей остаётся «за кадром», чего не скажешь про ряд других произведений, в которых Еврипид со всем своим искусством психолога просто убийственно давит на жалость. Например, к пленённой Андромахе в «Троянках», у которой ахейцы отнимают малютку-сына, чтобы сбросить его со стен Трои и тем самым на корню извести здешний царский род:

Collapse )



Потому мы не сильно погрешим против истины, если к «философу на сцене» и иным известным эпитетам, определяющим Еврипида, добавим: певец отчаявшихся женщин и их погибших детей.

(Нордическая и потому совершенно неэмоциональная Медея в одноимённом фильме Ларса фон Триера. Как это ни странно, но именно у датчанина получилась максимально близкая к исходнику экранизация – с точки зрения, впрочем, одного лишь сюжета, ибо характеры и конфликты здесь обозначены достаточно поверхностно, и главным героем тут выступает не Медея и уж тем более не Ясон, а, как это водится, сам фон Триер, сделавший упор на художественность картинки, в результате чего отдельные кадры порой кажутся ожившими живописными полотнами. Конечно, такая трактовка тоже имеет право на существование, но при всей своей визуальной высокохудожественности она по большей части игнорирует динамичнейшие и интереснейшие диалоги и монологи, и получившаяся на выходе холодность противоречит основному подходу древнегреческих авторов к работе с аудиторией, который разделял и вроде бы не слишком оптимистичный Еврипид:

А песнопевцу, при стихов рожденье,

Быть надо полным радости,– иначе

Как, будучи угрюмым самому,

Других пленять?

Уже в самой заставке режиссёр достаточно оригинальным образом сообщает нам не только о финале фильма, но и о предложенном им в данном случае способе убийства детей.)

Collapse )


Грекомания. Очерк 8: Еврипид, часть 2

Но пора вернуться в Коринф, где перед лелеющей планы мести Медеей предстаёт Ясон, который всю вину за сложившуюся ситуацию пытается возложить на дурной характер брошенной жены, что не желает «понять и простить»:

Не в первый раз я вижу, сколько зол

Влачит упорство злобы. Ты и город

Могла б иметь, и дом теперь, царей

Перенося смиренно волю. Если

В изгнание идешь ты, свой язык

Распущенный вини, жена.

Но в заботах,

Как верный друг, я устали не знаю.

Я хлопочу о вас, чтобы нужды

Не испытать жене моей и детям,

Без денег не остаться. Мало ль зол

Увидишь на чужбине…

Медея же считает такое фарисейство бесстыдством и обстоятельно перечисляет свои заслуги в карьере Ясона:

Это я дракона, телом

Покрывшего в морщинистых извивах

Руно златое, умертвила, я,

Бессонного и зоркого, и солнца

Сияние глазам твоим вернула.

Сама ж, отца покинув, дом забыв,

В Фессалию с тобой ушла, – горячка

Была сильней рассудка. Пелий, царь,

Убит был тоже мною – нет ужасней

Той смерти, что нашел он – от детей!

И все тебя я выручала, – этим

От нас ты не побрезгал, а в награду

Мне изменил. Детей моих отец,

Ты брак затеял новый. Пусть бы семя

Твое бесплодно было, жажду ложа

Я поняла бы нового… А где ж?

Где клятвы те священные?

(Медея глазами уже знакомого нам по «Царю Эдипу» Пьера Паоло Пазолини, отличительная черта которого – превращать остросюжетные и динамичные древнегреческие нетленки в отчаянно скучный и дико претенциозный винегрет из самых разных культурных пластов и смыслов)

Большинство кинематографических экранизаций и театральных постановок, например, картина Пазолини со знаменитой оперной певицей Марией Каллас в главной роли, сочувственно изображают Медею этакой тихо-кроткой жертвой, пошедшей на столь страшную месть в момент некоего помутнения, но при этом игнорируют совершенно бешеный нрав героини, что проявился задолго до убийства собственных детей в целой череде жутких и хитроумных злодейств (включая убийство собственного брата), совершённых на пару с Ясоном.

(по моему скромному мнению, максимально образ Медеи по Еврипиду передаёт картина английского художника-прерафаэлита Фредерика Сэндиса: кавказская внешность, полный не столько отчаяния, сколько какого-то безумного бешенства взгляд, и ощущение не грустной кротости, но опасной в своём гневе женщины)

Collapse )


Мимоходом о репрессивной педагогике, неадекватности и расчленёнке

В свете недавней дичайшей питерской резни бензопилой и открывшегося широкой публике психологического портрета подозреваемого я как человек, некогда проработавший определённое время в сфере образования, не могу продолжать спокойно смотреть на незыблемость отечественных педагогических традиций в высшем образовании, которые часто поощряют и усиливают отмечаемые у подозреваемого психические качества, а именно нарциссизм, мессианство, чувство собственной непогрешимости, неадекватность в коммуникативных процессах. Поскольку это жуткое происшествие затронуло меня на каком-то личном уровне, то свои сумбурные размышления об отечественной педагогике попробую обрисовать исключительно на личных примерах.

Collapse )

Грекомания. Очерк 7: Софокл, часть 3/3

Вскоре после издания указа перед Креонтом предстаёт страж с вестью: кто-то всё же похоронил Полиника. Креонт, подобно большинству диктаторов, не может поверить, что за нарушением изданных им законов могут стоять какие-то иные мотивы, нежели меркантильные:

Да, наказанье — смерть. Но все ж корысть
Людей прельщает и ведет на гибель.

Полиника демонстративно откапывают обратно, и при второй попытке захоронения бдительная стража всё-таки задерживает нарушителя: им оказывается сестра покойного, и представители охраны правопорядка не скрывают радости за собственную шкуру:

Мы бросились и девушку схватили.
Она не оробела. Уличаем
Ее в былых и новых преступленьях, —
Стоит, не отрицает ничего.
И было мне и сладостно и горько:
Отрадно самому беды избегнуть,
Но горестно друзей ввергать в беду.
А все ж не так ее несчастье к сердцу
Я принимаю, как свое спасенье.

Антигону приводят на очную ставку к Креонту, и тут впервые в мировой литературе и за две с половиной тысячи лет до Нюрнбергского процесса поднимается проблема невыполнения преступного приказа, когда Креонт вопрошает:

Без лишних слов, — ты знала мой приказ?

Антигона
Да… Как не знать? Он оглашен был всюду.

Креонт
И все ж его ты преступить дерзнула?

Антигона
Не Зевс его мне объявил, не Правда,
Живущая с подземными богами
И людям предписавшая законы.
Не знала я, что твой приказ всесилен
И что посмеет человек нарушить
Закон богов, не писанный, но прочный.
Ведь не вчера был создан тот закон —
Когда явился он, никто не знает.
И, устрашившись гнева человека,
Потом ответ держать перед богами
Я не хотела. Знала, что умру
И без приказа твоего, не так ли?

Афинская демократия явила миру немало новшеств. И к их числу относится появление первого героя-диссидента. Антигона хоть и дочь бывшего царя, но сам факт того, что она женщина, лишает её слова какого-то общественного веса. Однако в век Перикла само слово «человек» уже начало звучать настолько гордо, что Антигона, хоть и оказавшись в абсолютном меньшинстве, совершенно не тушуется перед власть предержащими, видя в Креонте просто человека, а в издаваемых им законах – отнюдь не высшую волю.

Collapse )

Грекомания. Очерк 7: Софокл, часть 2/3

Теперь черёд начинающего что-то подозревать Эдипа поделиться и своей историей. Как и положено в древнегреческой драматургии, полные «экшна» эпизоды передаются косвенным образом – через рассказ очевидца. Отметим также, что необходимость передачи сведений о прошлой жизни Эдипа решена в трагедии посредством небольшого «флэшбека» – благодаря такому нелинейному приёму остаётся неизменным отстаиваемое Аристотелем единство места, времени и действия, столь важное и для жанра детектива.

Collapse )


АНТИГОНА
Написанная лет на двадцать раньше «Царя Эдипа», эта трагедия, с точки зрения сюжета видящаяся продолжением «Царя Эдипа», ставит совершенно иные проблемы и смыслы, не менее, однако, актуальные и поныне. Вкратце, если «Царь Эдип» по большей части посвящён принципиальной ограниченности знания отдельно взятого человека об окружающем его мире, то посыл «Антигоны» куда более приземлён и носит откровенно политический характер. Последний момент не мог не понравиться одержимой политикой афинской публике, что по преданию настолько прониклась этим произведением, что избрала Софокла аж на должность стратега.

Collapse )

О путевых заметках Казандзакиса

В настоящей заметке представлен мой перевод очередной главы из книги Питера Бина, англоязычного переводчика и биографа Никоса Казандзакиса, под названием Kazantzakis: Politics of the Spirit, — одного из лучших биографически-литературоведческих трудов, посвящённых классику новогреческой литературы. В рамках этого журнала я уже публиковал свои переводы двух глав из этого монументального двухтомника, а именно: главу 1 первого тома («Почему Казандзакис не является политическим писателем») и главу 1 второго тома («Интерес Казандзакиса к фашизму и нацизму в 1930-х годах»). Найти эти переводы здесь можно по тегу «Политика духа».

Кроме того, поскольку представляемая в настоящем посте глава посвящена путевым заметкам Казандзакиса, считаю нелишним привести и список тех заметок писателя, которые я некогда перевёл и которые можно найти в моём журнале по тегу «Путевые заметки Казандзакиса»:


  • 3 фрагмента из сборника «Путешествуя по России» (о русской литературе, Толстом и Достоевском, а также «Россия распятая»);

  • 3 фрагмента из сборника «Путешествуя по Италии, Египту, Синаю и Пелопоннесу» («Тигрица-спутница», «Кавафис», «Муссолини»);

  • 2 фрагмента из сборника «Путешествуя по Японии и Китаю» («Японец-христианин», «Китайцы и смерть»);

  • 2 фрагмента из сборника «Путешествуя по Англии» («Разговор с одним молодым человеком» и «Фридрих Ницше»);

  • 3 фрагмента из сборника «Путешествуя по Испании» («Мадрид», «Толедо», «Унамуно»).

Какие-то из этих переводов сделаны совсем давно, и с тех пор я, разумеется, стал сильнее как переводчик и наверняка бы частично их переделал, но в отсутствие официальных изданий этих травелогов в России они хотя бы позволяют бегло ознакомиться с этим важным для Казандзакиса направлением его творчества.

Питер Бин, «Политика духа», том второй, глава вторая: «Путевые заметки» (Peter Bien, Kazantzakis: Politics of the Spirit, Volume 2, Chapter 2, Travel Writing)

перевод: kapetan_zorbas

Collapse )

«Атлант расправил плечи»: попытка беспристрастного прочтения. Часть 2/2

Кто же такой Джон Голт? Если совсем коротко, гений-изобретатель, а ещё крупный философ, а ещё блестящий оратор, а ещё харизматичный вождь всеамериканского протестного движения, умудряющийся при этом для отвода глаз работать на полную ставку путевым обходчиком (видать, движением капиталистического сопротивления он руководил по вечерам, оттрубив дневную смену), а ещё идеал для каждого более-менее толкового человека, а ещё писаный красавец… В общем, образ настолько невероятный, что по сравнению с ним какой-нибудь капитан Немо выглядит живым и реальным человеком. Голт появляется лишь в третьем томе, и именно с этого момента «Атлант» погружается в патоку самых сладких соплей, становясь практически нечитабельным. Любому магнату, не заражённому левой идеей, достаточно одной лишь беседы с Голтом, чтобы бросить все дела и уйти в некую коммуну капиталистов (!!!), присоединившись тем самым к негласной забастовке людей действия. Когда Атлант расправляет плечи, т.е. все мало-мальски дельные люди присоединяются к протесту Голта, в мире встаёт буквально всё производство и Цивилизация возвращается в состояние Средневековья, тогда Голт-сотоварищи готовы в него вернуться, дабы отстроить его заново и по своим лекалам. 

Collapse )

«Атлант расправил плечи»: попытка беспристрастного прочтения. Часть 1/2

«Если произведение искусства вызывает споры, — значит, в нем есть нечто новое, сложное и значительное». Оскар Уайльд

«Если литературное творчество представить как процесс преобразования абстракции в конкретику, возможны три типа такого сочинительства: перевод старой (известной) абстракции (темы или тезиса) посредством архаичной литературной техники (то есть персонажей, событий и ситуаций, уже не раз использованных для той же темы, того же самого перевода) — сюда относится большая часть популярной халтуры; пересказ старой абстракции с помощью новых, оригинальных литературных средств — это большая часть хорошей литературы; создание новой, оригинальной абстракции и перевод ее с помощью новых, оригинальных средств — под этот пункт, насколько мне известно, подпадает только мое творчество и моя манера писания романов». Айн Рэнд

Collapse )