Category: религия

О содержании журнала

К настоящему моменту в этом журнале читатель может ознакомиться со следующими произведениями Никоса Казандзакиса, никогда прежде не переводившимися на русский язык:

·         роман «Братоубийцы»
·         полностью адаптированная для современного театра грандиозная пьеса «Будда»
·         философское эссе «Аскетика»
·         пьесы «Комедия», «Курос», «Христофор Колумб», «Мелисса»
·         1-я глава романа «Капитан Михалис»
·         синопсис поэмы «Одиссея»
·         диссертация «Фридрих Ницше и философия государства и права»
·         заметки Казандзакиса о его путешествиях по России, Италии, Испании, Греции, Японии, Китаю и Англии
·         переводы критических и биографических материалов о Казандзакисе и его работах
·         дипломная работа автора блога, посвящённая «Последнему Искушению»
·         фрагменты романа «Путешественник и сирены», сюжет которого вольно обыгрывает  творческий путь Казандзакиса
·         цикл "Грекомания", изначально посвящённый крупнейшим писателям первой половины ХХ века, возродившим интерес к современной Греции, но теперь разросшийся до серии очерков о греческой литературе от архаики до современности
·         заметки о других литераторах, так или иначе связанных либо с Казандзакисом, либо с Грецией в целом
·         фотоотчёты о посещении автором блога мест, связанных с Казандзакисом (острова Крит, Эгина и т.д.)
·         культурологический фото-очерк "Ирландские записки", связанный с посещением автором блога Изумрудного острова

Все эти и другие работы можно найти по соответствующим тегам слева.
Копия журнала расположена по адресу: https://kapetan-zorbas.dreamwidth.org 

«Последнее искушение» как религиозный роман

(предлагаю мой перевод главы 26 второго тома книги Politics of the Spirit, написанной Питером Бином, переводчиком ряда работ Казандзакиса, включая «Последнее искушение», на английский язык; избранные главы из обоих томов этого монументального путеводителя по творчеству писателя можно найти здесь по тегу «Политика духа»; цитаты из «Последнего искушения» даны в переводе Олега Цыбенко)

«В чём суть любви? Среди идей и тел жаждать единения с невидимым». (Из письма Казандзакиса Мицотакису)

Collapse )

ГРЕК ЗОРБА: человек и символ, роман и фильм

(в цикле «Грекомания» этот роман Казандзакиса обязательно будет мной рассматриваться, поскольку являет собой, быть может, лучшее произведение новогреческой литературы; сейчас же предлагаю панегирик этому роману и его экранизации, предоставленный писательницей Еленой Колмовской специально для моего журнала)

Новогреческая литература XX-го века известна в мире именами нескольких нобелевских лауреатов и просто крупнейших поэтов и писателей своей эпохи; российскому же читателю, за редким исключением, она почти не знакома. И в этом равнодушии (ленивом и нелюбопытном – перефразируя классика) видится мне некий снобизм, сродни пренебрежению столичного жителя к провинциалу. Мы гордимся классической русской литературой и нашим Серебряным веком, и если и готовы признать достижения иноземцев в области художественного слова, то лишь французов, англичан, американцев, немцев – то есть представителей так называемых «великих» народов. А ведь, казалось бы, греки нам гораздо ближе: православные, единоверные (впрочем, на сегодняшний день есть некоторые... гм... проблемы, но, надеюсь, ненадолго); кроме того, «сущность нашей нации – замечательный синтез Востока и Запада», – это о греках говорит один из героев Казандзакиса; да и ментальность наших народов довольно близка. Нет, не интересны, высокомерно не удостаиваем. Но остальной мир не столь надменен и давно признал выдающиеся заслуги Сефериса и Элитиса, Кавафиса и, конечно же, Казандзакиса. Причем, творчество последнего на Западе (и не только) глубоко изучено, «отрефлексировано» и нашло отражение в работах блестящих кинорежиссеров. Оценит ли когда-нибудь массовый российский читатель этого крупного художника по достоинству? Уйдет ли от стереотипов, от устойчивой ассоциативной связи: «Грек Зорба» – развеселый танец «Сиртаки»? Надежды мало. И все же, быть может, предлагаемый очерк, где мы рассмотрим мотивы, параллели и различия книги и экранизации, хоть кого-то подвигнет сделать первый шаг в этом направлении.

«Жизнь и деяния Алексиса Зорбаса» Никоса Казандзакиса – один из величайших романов во всей мировой литературе XX века. Это гениальный синтез философских размышлений автора и рассказанной им яркой истории, пульсирующей, живой, сочной. И язычески-жестокой, восходящей к античной трагедии. Ее герой, давший книге название, – реальный человек, однако в случае Казандзакиса «реальность» всегда мифологизирована, а потому не стоит считать, что Йоргис Зорбас, с которым Казандзакис в 1917 году пытался организовать добычу лигнита в Прастове, (что на полуострове Мина, Пелопоннес, а вовсе не на родном для автора Крите, куда перенесено действие), и есть тот самый романный Алексис Зорбас[1], образ которого впоследствии даже способствовал возникновению квазирелигиозного учения индийского мистика Ошо Раджниша и его доктрины о «новом человеке Зорба-Будда».

Йоргис Зорбас                               Энтони Куинн в роли Зорбаса       

Ну вот, к примеру, как пишет Казандзакис, этот вечный мифотворец, в другой своей книге «Отчет перед Эль Греко» о Ленине: «В кепке, в чистой изношенной рубахе, в дырявой одежонке ступил он на русскую землю. ... Сам низенький, бледный, безоружный, ... с маленькими монгольскими глазками, устремленными в никуда, а внутри него плясал, свистел, скрежетал зубами демон...» Подозреваю, примерно с такой же степенью достоверности выведен Казандзакисом и его друг Зорбас. Кроме того, книга написана через тридцать лет после изображаемых событий, взгляд писателя застилает дымка времени, сквозь которую прошлое видится туманным, размытым, чудесным, чуть ли не легендарным. Впрочем, для романа как такового всё это не имеет значения.

Итак, фабула. В критскую деревню приезжает из Афин молодой горожанин, рафинированный эстет, поэт, эссеист, словом, alter ego Казандзакиса. Он взял здесь в аренду (а не получил по завещанию, как в фильме) заброшенную шахту и собирается начать добычу лигнита, а заодно – и новую «трудовую» жизнь (подчеркиваю, ибо это важно: вовсе не случайное наследство свалилось герою, но им сделан осознанный выбор). А в помощники ему напросился колоритнейший тип – пожилой бродяга, жизнелюб, немного проходимец, немного музыкант, к тому же доморощенный философ, Зорбас.

Знакомство героев происходит ещё на материке, рассветной порой, в портовой кофейне Пирея, превратившейся из-за шторма в этакий зал ожидания. И с первых строк романа видно, что его автор – подлинный художник.

«Нежный зеленовато-голубой свет просочился сквозь грязные стекла, проник в кофейню, повис на руках, на носах, на лбах, метнулся к очагу, вспыхнул в бутылках. Электричество утратило силу, и хозяин кофейни, утомленный вконец всенощной бессонницей, вяло протянул руку и повернул выключатель. На какое-то время воцарилось молчание. Взгляды всех устремились наружу – в заляпанный грязью день. Было слышно,  как там, снаружи с глухим рычанием разбиваются волны, а внутри, в кофейне урчит наргиле».[2]

В таких декорациях и происходит первое явление Зорбаса. Очень скоро он совершенно очарует эту «книжную мышь», своего Босса, или Хозяина, – как сам Зорбас, а следом и жители деревни называют повествователя, поскольку тот дает им работу.

Collapse )


Грекомания. Очерк 1: Гесиод, "Теогония"

Знакомство практически каждого человека, родившегося в СССР, с греческой мифологией начиналось с легендарной книги Н.А. Куна «Легенды и мифы Древней Греции», и вся первая часть этой книги – о происхождении мира и богов – полностью взята из «Теогонии» Гесиода, что неслучайно. Именно Гесиод – автор первых в истории европейской литературы произведений, пытавшихся всеохватным образом объединить в цельную и непротиворечивую систему происхождение мира, богов, человека и место последнего на земле. «Откуда возникли боги, существовали ли они от вечности или нет, какой они имели образ, об этом греки не знали ничего, так сказать, до вчерашнего дня, ибо Гесиод и Гомер не более как на четыреста лет древнее меня. Они суть те, которые создали родословные богов и определили вид их». Эти слова Геродота, таким образом, задают исходную точку настоящей серии очерков. И несмотря на то, что в наши дни фигура Гомера видится несколько более древней, чем личность Гесиода, начать эту серию я бы хотел с последнего, благо влияние Гесиода ничуть не менее важно для формирования древнегреческой литературы, чем гомеровское, а отдельные легенды, сохранённые Гесиодом, куда лучше выражают религиозные воззрения современных ему греков, чем эпопеи Гомера.

В общих чертах обозначим временные рамки: это VIII век до н.э., когда от некогда яркой крито-микенской цивилизации остались лишь обрывочные легенды. Одолевшие славных ахейцев варвары-дорийцы с благоговением отнеслись к несоизмеримо более высокой культуре побеждённых, со временем наделив их статусом полубогов. В указанный исторический период среди уже осевшего и перешедшего к земледелию народа бродили сказители самых разнообразных (как туземного, так и пришлого происхождения) древних преданий, что пели свои песни и рассказывали свои легенды на пиршествах и собраниях богатых людей. Песни эти славили либо богов, описывая их генезис, либо известные царские и знаменитые роды, что и заказывали подобного типа музыку. Таким образом, производство генеалогии от богов и героев ахейского периода стало главным трудом певцов-сказителей по всей Греции в так называемый период архаики, предшествующий классическому периоду, – в современной России наблюдается схожая одержимость подлинной или мнимой генеалогией, восходящей к славным дворянским, а то и боярским родам.

Отец Гесиода занимался морской торговлей, но не слишком удачно, поскольку в итоге переселился в Беотию, что на юге граничит с Аттикой. Памятуя о связанных с морем отцовских неудачах, Гесиод вырос убеждённым домоседом и, по его собственному признанию, никогда не совершал поездки по морю. Лишь однажды он отважился отправиться на соседний с Беотией остров Эвбея для участия в состязании рапсодов (сказителей эпических произведений), на котором одержал победу. Несмотря на такой успех, Гесиод как поэт, на мой взгляд, слабее своего предшественника Гомера (впрочем, многие исследователи считают их современниками). В настоящей заметке я не буду касаться ни «гомеровского вопроса», ни знаменитого «Состязания Гомера с Гесиодом», приписываемого Александрийской школе, из которой вышло немало стилизаций под творчество древних писателей. Информации по этой теме море; кому интересно, тот может ознакомиться с ней самостоятельно.

Во время своих песнопений Гесиод, будучи рапсодом, пел без аккомпанемента и, скорее всего, держа в руках лавровую ветвь. Эта подробность, а также побудительный импульс к творчеству описан им так: некогда музы

«Песням прекрасным своим обучили они Гесиода
В те времена, как овец под священным он пас Геликоном.
Прежде всего обратились ко мне со словами такими
Дщери великого Зевса-царя, олимпийские Музы:
«Эй, пастухи полевые, — несчастные, брюхо сплошное!
Много умеем мы лжи рассказать за чистейшую правду.
Если, однако, хотим, то и правду рассказывать можем!»
Так мне сказали в рассказах искусные дочери Зевса.
Вырезав посох чудесный из пышнозеленого лавра,
Мне его дали и дар мне божественных песен вдохнули,
Чтоб воспевал я в тех песнях, что было и что еще будет.
Племя блаженных богов величать мне они приказали,
Прежде ж и после всего — их самих воспевать непрестанно».

Таким образом, традиционное для каждого поэта обращение к Музам во вступлении своих произведений носит у Гесиода отнюдь не общий характер: он прямо заявляет, что передаёт информацию, так сказать, из первых уст. Такое обращение имело приблизительно следующий вид, за тем исключением, что, как уже отмечалось, у Гесиода аккомпанемента не было.

Кроме того, обратим вниманием во вступлении к «Теогонии» на чрезвычайно поэтическое обоснование любого творчества:

«Блажен человек, если Музы
Любят его: как приятен из уст его льющийся голос!
Если нежданное горе внезапно душой овладеет,
Если кто сохнет, печалью терзаясь, то стоит ему лишь
Песню услышать служителя Муз, песнопевца, о славных
Подвигах древних людей, о блаженных богах олимпийских,
И забывает он тотчас о горе своем; о заботах
Больше не помнит: совсем он от дара богинь изменился».

Collapse )

«Молчание» Сюсаку Эндо и Мартина Скорсезе

Некогда этот журнал начался с перевода интервью Мартина Скорсезе касательно его экранизации романа Казандзакиса «Последнее Искушение». И потому сейчас мне не кажется слишком уж большим отступлением от центральной темы моего журнала рассмотреть последнюю работу великого режиссёра, художественный фильм «Молчание», поставленный по роману классика японской литературы Сюсаку Эндо и вышедший в российский прокат неделю назад.

Большинство режиссеров обычно придерживаются некоей магистральной линии, на которой в своё время добились успеха, но это не про Скорсезе. Признанный мастер остросюжетного гангстерского фильма, Мартин Скорсезе регулярно заходил и заходит на территории, совершенно, вроде бы, не пересекающиеся с принесшим ему славу жанром: фильмы-концерты, байопики, документалки о блюзе или об истории американского кинематографа – всего и не перечислишь. Чрезвычайно разносторонняя личность и… чрезвычайно озабоченный религиозными вопросами человек, воспитанный в католической среде, сумевший сохранить интерес к книгам, прочитанным им в 60-е – 70-е («Последнее Искушение» и «Молчание»), несмотря на богемное голливудское окружение и бурную личную жизнь. И вот, на восьмом десятке лет Скорсезе – пожалуй, последний из великих ныне живущих американских режиссеров, не уронивших профессиональную планку – сразу вслед за прикольно-раздолбайским и, на первый взгляд, безудержно аморальным «Волком с Уолл-стрит» экранизирует роман, посвящённый строго религиозной проблематике. А 30 лет назад, незадолго до ставших уже классикой гангстерского жанра «Славных парней», он экранизирует «Последнее Искушение». Словом, я не мог не сходить в кинотеатр на свежую работу мастера, и если и вышел отчасти разочарованным, то самую малость, ибо в итоге пищу для размышлений «Молчание» оставляет не меньше, чем экранизация «Последнего Искушения».

«Молчание» экранизировано Скорсезе с необычайным пиететом к автору: потенциальный зритель, если ему по каким-то причинам лениво идти в кинотеатр, может просто на те же три часа засесть дома с книжкой и (к сожалению) не много потеряет – экранизация получилась фактически буквальной, эдакой видео-книгой, и это, пожалуй, главное разочарование от фильма – сам Скорсезе тут не ощущается. Не очень креативный подход, учитывая, что те экранизации произведений мировой литературы, которые получили статус шедевров, всегда несут что-то своё, какое-то небольшое, но переосмысление первоисточника, потому шансы «Молчания» стать киноклассикой невелики.

Тем не менее, фильм смотрится; в первую очередь, благодаря прекрасной операторской работе. Итак, сюжет. Середина XVII века, орден иезуитов обеспокоен слухами, что приносят из далёкой Японии голландские (т.е. недружественной нации) купцы: якобы знаменитый миссионер падре Феррейра отрёкся там от Христа и зажил жизнью буддийского монаха. Двое учеников Феррейры, падре Родригес и падре Гаррпе, не могут в это поверить и вызываются ехать на его поиски в Японию, где некогда равнодушно-благосклонное отношение к христианству сменилось жестокими гонениями. С помощью подозрительного проводника-японца им удаётся проникнуть во враждебную страну и даже установить контакт с многочисленными христианскими общинами. Но очень скоро они попадают в руки властей (не без участия проводника-Иуды), падре Гаррпе погибает, пытаясь спасти свою паству, а падре Родригес, совершенно недвусмысленно повторяя путь Христа (предан проводником, въезжает на осле в город под насмешки обывателей, допрос у местного прокуратора), не в силах понять молчание Бога, никак не откликающегося на неисчислимые муки новообращённых. Ему устраивают очную ставку с бывшим учителем, падре Феррейрой, - тот и в самом деле отрёкся и теперь убеждает своего ученика сделать то же самое, дабы не навлекать репрессии на местных жителей, которые всё равно и христианство понимают весьма специфически, да и для самой Японии это учение вроде как чуждое и просто ненужное. Родригес в итоге соглашается с этими доводами, публично отрекается от Христа и остаток жизни, как и Феррейра, проводит на положении военнопленного. Ему выделили дом и даже жену и привлекают к работе в тех случаях, когда нужно выяснить, не пытается ли кто из иностранцев ввезти в Японию религиозную атрибутику – тут опыт бывшего иезуита бесценен. В общем, полный крах.

Безусловно, Сюсаку Эндо не из пальца высосал сюжет, и что-то подобное в истории его страны вполне могло произойти. Тем не менее, концовка фильма (и книги), полностью отменяющая весь предыдущий пафос, выглядит странной и не слишком логичной. Почему Феррейра и вслед за ним Родригес так быстро сломались? Действительно ли «Япония - трясина, в ней не могут укорениться саженцы христианства»? Да, в книге/фильме ответов на эти вопросы вроде бы в избытке, но они не слишком убедительны. Лично меня на выходе из кинотеатра не покидало чувство какой-то фальши – нет-нет, не в связи с оскорблёнными религиозными чувствами… Ну, как если бы падре Родригес вдруг достал автомат и покрошил своих дознавателей. Анахронизм. Не будучи японистом, рискну высказать мнение, которое попробую обосновать ниже:

«Молчание» – это взгляд на средневековую Японию, да и вообще на мир той эпохи, глазами человека, мыслящего этическими категориями второй половины ХХ века. Без каких-либо попыток сделать поправку на дух времени.
Collapse )

Пожалуй, наиболее удачной находкой в книге является образ моря, мрачной враждебной стихии, буквально пожирающей несчастных.

Иногда стоны смолкали. У Мокити уже не было сил петь, как вчера. Но спустя некоторое время ветер снова доносил его голос до берега, и всякий раз, когда слух улавливал его стон, напоминавший мычанье, крестьяне плакали, содрогаясь всем телом. В полдень снова наступило время прилива, одна за другой набегали мрачные, темные волны, постепенно поглощая столбы. Иногда валы, окаймленные белыми гребнями пены, перекатывались поверх столбов и разбивались о берег. Над водой пролетела птица и скрылась в морской дали. На этом все было кончено.

То была мученическая кончина. Но какая! Долгое время я совсем иначе рисовал себе мученичество. В Житиях святых рассказывалось о кончине славной, прекрасной - как в минуту, когда душа мученика взмывала к небу, трубили ангелы и небеса озарялись неземным сиянием. Но кончина японцев, которую я описал Вам, вовсе не была прекрасной - они умерли мучительной, жалкой смертью. А дождь все льет и льет, и море, сгубившее их, по-прежнему упорно и зловеще молчит...

Мрачно молчит море, молчит книга-фильм (Скорсезе в своей экранизации отказался от использования музыки – видимо, чтобы не нарушать молчания)… молчит и сам Бог. И тогда падре Родригес начинает терзаться сомнениями.
Collapse )
Итак, что можно сказать о главной из заявленных в «Молчании» тем, что христианство в Японии уничтожили не гонения и казни, а оно умерло, потому что просто не могло там выжить? Этот довод не выдерживает критики даже на основании текста самого «Молчания», где работа миссионеров процветает до момента репрессий. А учитывая, что сразу же после отмены запрета на христианство в 1865 г. началось его активное распространение в Японии, напрашивается самый простой вывод: в закрытых странах, где правители обладают абсолютной властью и совершенно не озабочены благосостоянием подведомственного и страшным образом задавленного люда, насилие чрезвычайно эффективно. Сюсаку Эндо, интеллектуал европейского толка, скорее всего отбросил это соображение как примитивное, ведь практически в любом произведении западной литературы, посвящённом подобным вопросам, повторяется рефрен «насилием ничего не добиться». Особняком тут стоит лишь Оруэлл, убийственно описавший эту эффективность. Большинству западных стран, начиная с эпохи Нового времени, просто повезло не иметь возможности на собственной шкуре испытать все прелести подобного способа убеждения – т.е. даже не убеждения, а массовой физической ликвидации идейных противников. Однако никакая специфика экономических или исторических условий не позволила христианству сохранить свои позиции в Египте после завоевания его арабами; традиции монархизма и того же христианства, нынче столь востребованные в России, оказались маргинальными в СССР вовсе не по причине того, что Россия была «трясиной», в которой эти идеи зачахли; по той же причине в Северной Корее «не приживается» рыночная экономика. Увы, часто достаточно всего лишь немыслимой жестокости правителей.

Никос Казандзакис, "Капитан Михалис", глава 1, часть 3/3 (перевод: kapetan_zorbas)

(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Капитан Михалис почуял тяжелый запах мускуса, который усилился, когда ханум прошла в угол, где бей приготовил ей место. Она прошла мимо него; глаза ее сверкнули. Посмотрела на него, и в ту же секунду капитан Михалис также поднял глаза. Они встретились взглядами и тут же стремительно отвели их друг от друга.
Ханум села на подушки и скрестила ноги.
- Как темно! – засмеялась она, желавшая, чтобы ее было видно.
Нури-бей встал и подкрутил фитиль лампы. Комната наполнилась светом, в котором заблестели щеки черкешенки, ее руки и изогнутые дугой, подкрашенные хной ступни.
Капитан Михалис украдкой посмотрел на нее, но тут же опустил взгляд, и два шарика в его четках треснули у него в кулаке.
- Добрый вечер, капитан Михалис, - сказала черкешенка, и ноздри ее затрепетали.
Из горла мужчины вырвалось хрипло:
- Добрый вечер, Эмине-ханум. Прошу меня простить.
Ханум рассмеялась. На ее родине женщины с открытыми лицами ездили верхом на лошадях и воевали бок о бок с мужчинами, там мужчины вдоволь наслаждались женщинами, а женщины - мужчинами. Но ее еще девочкой увезли оттуда, и отец продал ее старому паше в Константинополе; потом появился этот критский бей и украл ее, и Эмине так и не довелось пресытиться мужским запахом, поэтому всякий раз, как она видела мужчину, ее ноздри трепетали как у голодного зверя. Целый день она просиживала, скрестив ноги, за деревянными решетками, глядя на то, как мимо проходят молодые парни, турки и христиане – и ей сдавливало грудь. А когда она выходила на прогулку, плотно закутанная в шелка и со своей служанкой, скользившей вслед за ней старой арапкой, то любила ходить мимо кофеен, забитых мужчинами, или же в гавань с грубыми грузчиками и лодочниками, или через крепостные ворота, где навстречу ей шли лохматые, немытые, потные крестьяне - и ноздри черкешенки раздувались, непрестанно вдыхая эти запахи, которые ей никак не могли приесться.
- Клянусь Богом, - сказала она однажды своей старой служанке. – Клянусь Богом, Мария, если б они не воняли, я бы перестала рыскать повсюду, лишь бы их увидеть.
- Кого увидеть, дитя мое?
- Мужчин. А как ты смиряла себя в дни своей юности?
- Я верила в Христа, дитя мое, - сказала старая арапка и вздохнула. 
Collapse )
В доме воцарилось гнетущее молчание. Капитан Михалис встал, снова надел куртку, дважды обмотал вокруг головы черную повязку и направился к двери, но на мгновение задержался, обдумывая свое решение. Он быстрым взглядом обвел комнату: со всех стен на него смотрели воины 21-го года, увешанные оружием, патронташами, пистолетами. Усы их были закручены подобно веревкам, волосы ниспадали на плечи…

(Галерея героев 1821-го года)

Капитан Михалис позабыл на время про свои мысли, он смотрел на них, приветствуя каждого. Он не знал толком их имен, где они воевали, какие подвиги совершили и откуда были родом – из Румелии, Мореи, с островов или с Крита. Лишь одно он знал точно: все эти мужчины воевали против турок, и для него этого было достаточно. Всё остальное – для учителей.
Он вышел во двор. Колодец, виноградные лозы, цветочные горшки – ему было тесно среди всего этого. Он подошел к маленькой конюшне, примыкавшей ко двору; в полумраке светилась белая кобыла; она навострила уши, повернула голову, увидела хозяина и радостно заржала. Капитан Михалис подошел к ней, широко раскрытыми руками погладил ее шею, брюхо, круп… Теплое, дорогое сердцу животное, всегда готовое к его приказам. Гордое и послушное. Никогда она не омрачала ему дух, всегда рядом, как частица его собственной плоти, до самой смерти.
Он долго не отрывал свою ладонь от животного, теплота его тела смешивалась с теплотой кобылы, человек и лошадь становились единым целым. И ему вдруг показалось, будто у него самого отросла грива, прибавилось сил, и он способен сейчас перепрыгнуть через стену своего дома, через стены Мегало Кастро. Грудь его раздуло от силы – дикой силы земли и животного.
Одним прыжком он вернулся в дом.
- Харитос, - позвал он.
Но вышла жена:
– Он спит.
- Разбуди его!
Он снова скрутил папиросу и неподвижно ждал; курил и больше не чувствовал во рту никакого яда, выпускал густой дым через нос и спокойно ждал.
Вошел Харитос, протирая сонные глаза. Всклокоченные волосы, длинная шея, босые ноги, он был похож на двенадцатилетнего козленка. Харитос был его племянником, сыном его брата, пастуха Фануриоса, который прислал его из своей деревни, дабы он, как выразился отец, выучился буквам, но капитан Михалис считал книжные знания глупостью.  «Ты хочешь, чтобы я сделал из тебя нищего франта? – сказал он. – Или школьного учителя? Ты разве не видишь мучения своего дяди, учителя Титироса, как к нему относятся эти оболтусы? Ты погубишь свои глаза, несчастный, наденешь очки и станешь посмешищем. Оставайся в лавке, а когда подрастешь и наберешься ума, я дам тебе ссуду, ты откроешь собственную лавку и станешь мужчиной». То же самое он сказал Фануриосу. «Делай, как знаешь, - ответил тот. – Можешь его бить, – кости мои, мясо твое,  – но сделай из него человека».
Капитан Михалис схватил Харитоса за загривок и тряхнул его, дабы тот проснулся.
– Ступай к корыту, - сказал он, - умойся и проснись, и тогда я дам тебе поручение.
Харитос вышел во двор, зачерпнул воды из колодца, умылся и ногтями расчесал свои непослушные волосы, после чего вернулся к своему дяде.
- Я проснулся, - сказал он.
Капитан Михалис похлопал его по плечу.
– Обойди известные тебе пять домов, - приказал он, - и постучись в двери. Возьми камень и стучи, пока тебе не откроют. Ты понял?
- Понял.
- К Вендузосу, Фурогатосу, Кайабису, Бертодулосу и к теке[2], где живет Эфендина.
- Эфендина-Навозник?
- Эфендина-Навозник. И скажи им: «Мой дядя, капитан Михалис, приветствует вас и говорит, что завтра суббота. А в воскресенье с утра пораньше не соблаговолят ли они прийти в его дом?» Понял?
- Понял.
- Ступай.
Он позвал жену.
– Зарежь трех кур, приготовь закуски, замеси тесто. Приберись в погребе, вытащи большой стол, лавки и стаканы.
Она хотела сказать ему: «Сейчас же пост; ты не боишься Бога?» Но он поднял руку. Жена вздохнула и ничего не сказала.
- Нас ждет очередной пир, проклятая моя судьба! – сказала она Риньо, которая стояла у раковины и мыла посуду. – Говорит, надо зарезать трех кур и прибраться в погребе.
Послышался скрип лестницы. Капитан Михалис шел спать.
- Что на него нашло? Шесть месяцев еще не прошли, - сказала Риньо, но ее сердце радостно забилось: ей нравилось, когда в доме творилась неразбериха, туда-сюда передавались закуски, а в подвале сидели и пили мужчины.
- Сердце его вздулось слишком рано, - пробормотала мать. – В нем снова пробудился злой дух.
Она перекрестилась.
– Грешна я, Господи, - сказала она. – Говорю, чего не следует, но я больше не могу это стерпеть. Ему теперь и великий пост нипочем. Он больше не боится Бога!
В сердцах она мысленно обратилась к архангелу Михаилу с иконы наверху: «Сколько раз я вставала перед ним на колени, сколько раз молилась ему, сколько раз наполняла его лампаду маслом и ставила ему свечки - всё напрасно. Даже он теперь на его стороне!»    
- Ах, если б только я была мужчиной! – пробормотала она. – Клянусь спасением души, я бы делала то же самое. У меня тоже было бы пять-шесть шутов, и когда бы мне становилось тяжело на сердце, я бы приглашала их в погреб, заставляла пить, петь, играть на лире и плясать, дабы мне полегчало. Это и значит быть мужчиной!




[1] Смельчак
[2] Мусульманская часовня

Никос Казандзакис, "Капитан Михалис", глава 1, часть 2/3 (перевод: kapetan_zorbas)

(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Тяжело дыша, но лёгкой походкой мимо прошел огромный мужчина с черной курчавой бородой, кисточки с его головной повязки ниспадали ему на брови. Он жался к стене, а рука его покоилась на широком поясе, крепко сжимая чёрную рукоять ножа.
Пройдя мимо двери, через которую за ним наблюдали, он на мгновение обернулся, как будто почувствовав на себе тройной взгляд, и белки его глаз вспыхнули в сумерках. Три сестры вздрогнули и затаили дыхание, но гигант медленно прошел мимо и остановился напротив зелёной двери. Он быстро огляделся по сторонам: вокруг не было ни души. Тогда он одним скачком пересек узкую улочку, толкнул дверь Нури-бея и вошел внутрь.
Вся троица вскрикнула.
- Господи помилуй, - сказала Аглая и перекрестилась. – Вы видели, как он вошел? Как грабитель.
- Что капитану Вепрю нужно от бея? Здесь что-то неладно. Готова поспорить, бей хочет продать ему коня.
- Или Эмине. – И все трое снова захихикали. 
Капитан Михалис, перешагнувший через порог с правой ноги, огляделся по сторонам и увидел арапа, который ждал его за дверью. Древний, превратившийся в скелет раб, которого Нури-бей унаследовал от своего отца, каждый день до полуночи сидел за парадной дверью смирно как пес; завидев гостя, он попытался было встать, хрустя костями и стеная от боли, но капитан Михалис кончиком пальца коснулся его плеча, и старик плюхнулся обратно, чтобы дать ему пройти. Он медленно шёл вперед мимо огромных горшков с розами. Где-то, должно быть, цвело лимонное дерево, ибо в воздухе разлился запах лимонных цветков, а недавно политая земля пахла навозом и душистой геранью. В глубине сада, где в полумраке мерцал старый дом, в клетке все еще кудахтала куропатка. Сверху сквозь освещенные деревянные решетки доносился женский смех. 

(так называемый "конак")

Капитан Михалис, склонив голову, с тошнотой вдыхал турецкий воздух. «Что я здесь забыл? - подумал он. - Турецкую вонь?»

Он замер и посмотрел по сторонам. Еще не поздно было уйти: его никто не видел, кроме арапа. Харитос уже оседлал его кобылу; он бы прокатился верхом, промчался бы по главной площади, чтобы успокоиться. Но он устыдился.
- Еще скажут, что я испугался, - пробормотал он. - Вперед, капитан Михалис!
Быстрым крупным шагом он двинулся дальше. Центральная дверь была открыта, в проёме висела большая горящая лампа под зеленым и красным стеклом; под ней, в красно-зеленом свете, стоял Нури-бей: он услышал, как отворилась наружная дверь, узнал шаги и вышел встретить своего гостя.
Это был осанистый, довольно полный человек с размашистыми жестами; круглое лицо, густые и чёрные как смоль усы, черные миндалевидные глаза – свет лампы придавал им стальной отблеск. Бей обладал спокойной восточной красотой: он был похож на луноликого льва, которого турецкие женщины прошлого вышивали на дорогих персидских коврах. На нем были длинные чулки из голубого сукна, но пояс был кроваво-красного цвета, а тюрбан, закрывавший кудри, - белоснежным. Подмышки его были надушены мускусом, и он пах как дикий зверь в разгар весны.
Он сделал шаг вперёд и протянул свою толстую руку с короткими пальцами.
- Не сердись на меня, капитан Михалис, - сказал он, - за то, что я позвал тебя в свой дом. Это было необходимо, ты сам увидишь.
Капитан Михалис зарычал и, не говоря ни слова, проследовал за беем в мужские покои. На мгновение он задержался на пороге, будто заподозрив недоброе. Украдкой он бросил взгляд внутрь – никого. Перед диваном горела большая лампа, в бронзовой жаровне пылали угли, в жарком воздухе пахло горелой лимонной коркой. На круглом столе в углу стояла фарфоровая бутыль с длинным горлом, полная ракии, два стакана и закуски.
Они сели бок о бок на небольшой диванчик, капитан Михалис оказался рядом с закрытым окном, выходящим на сад. Нури-бей вытащил из-за пояса чёрную железную табакерку с перламутровым полумесяцем посредине. Он открыл её и протянул своему другу.
Капитан Михалис скрутил папиросу, Нури-бей сделал то же самое; они закурили и какое-то время сохраняли молчание. Бей терялся в своих мыслях, не зная, как изложить суть дела таким образом, чтобы гость не понял его неправильно и не вышел из себя. Он знал, что этот человек и мухе не даст сесть на свою саблю. А то, что он должен сказать ему этим вечером... ох и нелегкий предстоит разговор.
- Не выпить ли нам, капитан Михалис? – начал он наконец. - Это лимонная ракия. Я заказал ее для тебя.
- Что ты хочешь сказать мне, Нури-бей? – спросил капитан Михалис, накрыв рукой оба стакана: ему не хотелось пить.
Бей кашлянул и раздавил свою папиросу в золе жаровни; его лицо, склоненное над горящими углями, вспыхнуло медно-красным цветом.
- Я очень надеюсь, - сказал он, - что ты не истолкуешь мои слова превратно, капитан Михалис.
Он сделал паузу, чтобы этот мрачный грек сказал хоть что-нибудь, приободрил бы его, но тот продолжал молчать. Бей встал, подошёл к двери, расстегнул ворот рубашки, вернулся и опять сел; туфли вдруг стали ему тесны, он незаметно их снял и прижался босыми ступнями к земле – это его освежило.
Он повернулся к своему немому собеседнику; наконец, решившись, он поднял руку, чтобы подкрутить усы, но снова отдернул её. Осторожно! Вспыльчивый капитан может и этот жест истолковать превратно.
- Твой брат Манусакас, - сказал он со вздохом, – твой брат Манусакас, капитан Михалис, насмехается над Турцией. Позавчера, двадцать пятого марта[1], он снова напился, взвалил себе на спину осла и отнёс его в мечеть помолиться. Я приехал из деревни и застал весь мой народ вне себя. Твои люди тоже вооружились, назревает большая беда. Я говорю тебе это, капитан Михалис, дабы ты потом не досадовал. Мой долг был рассказать тебе, а твой – выслушать. Поступай так, как велит тебе Бог.
- Налей нам выпить, - сказал капитан Михалис.
Бей наполнил стаканы, в воздухе запахло лимонами.
- Твое здоровье, Нури-бей.
- И твоё, - тихо ответил Нури-бей, глядя ему в глаза.
Они чокнулись. Капитан Михалис встал и приподнял на голове свою повязку, дабы её кисточки не закрывали лицо.
- Это ты хотел мне сказать, Нури-бей? – спросил он. – За этим ты позвал меня?
- Если ты веришь в Бога, - сказал бей, слегка попридержав его за пояс, - не уходи. Это искра, но она может вызвать пожар, в котором сгорит наша деревня. Прикажи своему брату не позорить нашу власть. Мы все одна деревня, одна земля. Сядь, и давай это уладим.
- Мой брат старше меня, ему шестьдесят лет, - сказал капитан Михалис. – У него есть дети, внуки и голова на плечах. У него сила семерых, и он поступает так, как ему вздумается. Не мне ему указывать.
- Ты капитан деревни. Люди прислушиваются к твоим словам.
- Слова дорого стоят, Нури-бей. Они неохотно сходят у меня с языка. 
Бей закусил губу, но сердце его ожесточилось. Он посмотрел на капитана Михалиса, который уже встал и уставился на дверь, готовясь уйти. «Этот гяур происходит из дикого племени, - подумал бей, - и у моего рода есть к нему старые счёты. Не его ли брат, Костарос, гори он в аду, зарезал моего отца на каком-то камне? Я тогда был еще ребенком, и я терпеливо ждал, когда созрею, чтобы кровью отплатить за кровь. Но не вышло, проклятый взорвал себя в Аркади, а сын его был совсем ещё щенком, убить которого было бы бесчестьем. Я ждал, когда он вырастет. Но только у него начали расти усы, как он тоже ускользнул от меня. Говорят, он уехал к франкам, чтобы учиться… Когда он вернется? Кровь моего отца вопиёт!»
Он поднялся и встал перед дверью. Внутри него бушевал гнев, он не знал, с чего начать. Колючки спутанной бороды капитана Михалиса сверкали в мягком свете лампы. Говорят, он поклялся, что не побреется до тех пор, пока Крит не будет свободным. В глазах Нури-бея сверкнула насмешка: пусть этот гяур ждет, пока не надоест, пусть его борода отрастет ему до колен, до земли, пусть даже пустит в землю корни, но Крит не увидит свободы! Ибо двадцать пять лет мы проливали свою кровь перед венецианскими стенами Мегало Кастро, прежде чем завладеть городом, и мы его не отпустим, он нас не отпустит, он стал частью нашей плоти.
Collapse )

Никос Казандзакис, "Капитан Михалис", глава 1, часть 1/3 (перевод: kapetan_zorbas)

(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Капитан Михалис[1] заскрежетал зубами – как всегда, стоило лишь гневу овладеть им; промеж чёрных усов справа сверкнул клык. Недаром в Мегало Кастро его прозвали «капитан Вепрь»: внезапные вспышки ярости, глубокие черные глаза, короткая непреклонная шея и выступающая нижняя челюсть – этот крупный могучий мужчина действительно походил на готового к нападению вепря.
Он скомкал зажатое в кулаке письмо и засунул за широкий бархатный пояс; перед тем долго читал по складам, силясь доискаться смысла... Ясно, не приедет и на Пасху, так что овдовевшая мать и несчастная сестра не увидят его и в этом году, потому что, по его словам, он всё ещё учится… Чему он, черт возьми, учится? Долго ещё он будет учиться? Сказал бы лучше, не хватает духу вернуться на Крит, потому что женился на еврейке! Твой ненаглядный сын, брат Костарос, испортил нашу кровь! Эх, был бы ты жив! Да ты бы схватил его за лодыжки и подвесил на балке вверх тормашками, словно бурдюк!
Он встал – настоящий великан, едва не задевающий макушкой потолок своей лавки. Повязка с чёрными кисточками, что связывала его колючие волосы, ослабла, и капитан Михалис схватил её и покрепче затянул на массивном черепе, а затем направился к двери, чтобы глотнуть свежего воздуха.

(часть традиционного критского мужского костюма)
Подмастерье Харитос, чернявый деревенский паренек, с испуганными мигающими глазами и оттопыренными ушами, присел за канатной бухтой. Бегая взглядом по парусам, доскам, горшкам с краской и смолой, тяжёлым цепям, железным якорям, всевозможной корабельной оснастке, он в своем страхе не видел ничего, кроме хозяина, стоявшего сейчас на пороге, загородив собою дверной проём, и смотревшего в сторону гавани. Капитан Михалис приходился ему дядей, но Харитос трепетал перед ним и называл хозяином.
- Будто мало на сегодня хлопот, - пробурчал капитан Михалис. - Чего от меня хочет этот пёс, зазывая вечером в свою конуру? А теперь ещё и напасть с племянником! Его мать попросила меня написать ему – я написал, но он и не думает возвращаться!
Он посмотрел налево в сторону порта: на рыболовецкие лодки, парусники, море. Вдали гудел мол: торговцы, матросы, лодочники и носильщики копошились среди бочек с маслом и вином и груд гороха, с криками и руганью нагружая и разгружая повозки; они торопились закончить до захода солнца, когда закроют крепостные ворота. Море жарко плескалось, в порту пахло гнилыми апельсинами, бобами, вином и маслом. Две-три немолодые напомаженные мальтийки стояли на набережной, хрипло тараторили и махали широкопалубному мальтийскому паруснику, прибывавшему с грузом рыбы.
Солнце клонилось к закату; истекал последний день марта. Налетел резкий северный бриз, и в Мегало Кастро похолодало. Чтобы согреться, лавочники растирали руки, топали ногами и пили настои из трав, а иные – ром. Вершина Струмбулы была покрыта снегом,  поодаль вздымался тёмно-синий Псилорит; в глубоких и защищенных от ветра лощинах мерцали холодные снежные массы, но небо было кристально чистым и сверкало стальным отблеском.   
Капитан Михалис уставился на массивную Кулес – крепкую широкую башню по правую руку от входа в порт, украшенную мраморным крылатым львом работы венецианцев. Мегало Кастро был полностью окружен стенами с неприступными башнями, построенными христианами в венецианскую эпоху и пропитанными венецианской, турецкой и греческой кровью. Тут и там все еще виднелись каменные львы, держащие в когтях Евангелие, и турецкие топоры, что были высечены на крепостных укреплениях в тот кровавый осенний день, когда турки растоптали Мегало Кастро после долгих лет, казалось, безнадежной блокады. И повсюду среди поваленных глыб теперь виднелась пышная поросль фиговых деревьев, крапивы и каперсника.

Капитан опустил взгляд и уставился теперь на подножие башни Кулес. Вены на его висках вздулись, он вздохнул: там, в этой обиваемой волнами проклятой темнице, на протяжении поколений испускали дух воины-христиане, прикованные за руки и за ноги. «Воистину, тела критян, хоть и сильны, не сравнятся с силой их духа, – подумал он. – Я виню Бога в том, что он не дал нам, критянам, стальных тел, которых хватило бы на сто, двести, триста лет, пока мы не освободим Крит. А после пусть бы мы обратились в прах и пепел».
Он вновь вспыхнул яростью, подумав о своем племяннике, который жил за границей как «франк»[2].
- Говорит, учится. Чему он, черт возьми, учится? Станет как его дядя Титирос, школьным учителем, жалким безмозглым очкариком. Яблочко-то с гнильцой оказалось, тьфу!
Он смачно сплюнул и подумал, не зайти ли в лавку специй напротив, которую держал Димитрос.
- Что стало со славным родом Бешеного Михалиса, пожирателя турков! - сказал он про себя, и перед его мысленным взором предстал во плоти грозный дед, Бешеный Михалис. Как он мог умереть – тот, у кого было столько детей и внуков? Многие старики еще помнили его: как, бывало, пожирал он взглядом побережье Крита, приставив ручищу козырьком к глазам: всё высматривал, не появятся ли из моря и неба корабли московитов. Сдвигал набекрень феску, прогуливался вот по этой самой набережной, подходил к этой проклятой Кулес и распевал в лицо туркам: «Московиты идут!» У него были длинные волосы и борода, высокие сапоги по бедра – говорили, он никогда их не снимал; ещё носил длинную черную рубаху, ибо порабощенный Крит был в трауре, и каждое воскресенье после литургии он щеголял с луком своего деда через плечо и с полным колчаном стрел.
- То были мужчины, - хмурясь, проворчал капитан Михалис. - Гиганты, а не черви вроде нас! Под стать им были их женщины, даже еще свирепее. Ах, не те уже люди, человечество катится к дьяволу!
Внутри него словно поднялся занавес, и вслед за дедом явился скелет с длинными, испачканными землёй ногтями – его бабка. Достигнув старости, она покинула кособокий дом и ораву детей, внуков и правнуков, чтобы схорониться в глубокой пещере над родной деревней, у подножия Псилорита. В этой норе она прожила двадцать лет. Одна из её внучек, что вышла замуж за человека из этой деревни, по утрам приносила ей ломоть ячменного хлеба, маслины и фляжку вина (воды в пещере хватало), а на Пасху – два красных яйца в память о Господе Иисусе Христе. И старуха появлялась каждое утро, садилась у входа в пещеру, бледная как призрак, с длинными волосами и ногтями, вся в лохмотьях, смотрела на восходящее солнце и долго тянула к нему свои тощие руки, то ли благословляя, то ли проклиная, а после снова ныряла в чрево горы, и так двадцать одиноких лет. Но как-то раз утром она не вышла, и все всё поняли. Послали за деревенским священником, забрались туда с горящими факелами и нашли ее, скрюченный мешок костей, в маленькой, похожей на купель выемке; руки ее были скрещены, а череп зажат меж колен.
Капитан Михалис тряхнул головой и отвёл взор от темницы; образы мёртвых снова упокоились в его душе.
Напротив, в маленькой лавке пряностей на узком диване сидел с опухшими глазами сонный Димитрос. В руке он держал мухобойку и вяло помахивал ею из стороны в сторону, отгоняя мух от мешочков с гвоздикой, мускатным орехом, мастикой и корицей, от стаканчиков с лавровым и миртовым маслом. Весь пожелтевший, с продолговатой головой, вечно угрюмый, он почесывался, зевал, моргал слипающимися глазами, клевал носом, но пока что не спал, и ему показалось, будто стоявший через дорогу капитан Михалис глядит на него. Димитрос поднял свою мухобойку, чтобы поприветствовать могучего соседа, пожелать доброго вечера, но тот отвернулся, и лавочник снова впал в дремоту.
Капитан Михалис сунул ручищу за свой широкий скрученный пояс, нашёл смятое письмо, вытащил его и порвал в мелкие клочья.
- Будто одного учителя мало, чтобы выставить наш род в дурацком виде, теперь и этот туда же! И чей он сын? Твой, брат Костарос! А ведь это ты однажды схватил факел, поджёг пороховой погреб и взорвал монастырь Аркади со всеми его святыми, распятиями, монахами, христианами и турками!

(Речь о знаменитом старинном критском монастыре: в 1866-м году 15 тысяч турецких солдат штурмовали Аркади, вынудив многократно уступающих в численности  защитников монастыря подорвать себя и неприятеля, что сделало этот монастырь символом борьбы за независимость)
Collapse )

Казандзакис о Ницше

Философия Ницше оказала огромное влияние на молодого Казандзакиса. В 1909-м году он написал о немецком философе диссертацию, а его собственная философская работа, эссе «Аскетика», выполнена в стиле «Заратустры».
Настоящая заметка написана осенью 1939-го года во время пребывания Казандзакиса в Англии и позднее вошла в сборник путевых заметок «Путешествуя по Англии», а также (частично) в автобиографию «Отчёт перед Эль Греко». Во избежание лишней работы я скопировал сюда практически без изменений те части этой заметки, что вошли в «Отчёт» и были переведены на русский Олегом Цыбенко. Таким образом, моего перевода тут не более 20 процентов текста. Стихи Ф. Ницше цитируются в переводе Вячеслава Куприянова с немецкого оригинала.


25-е августа – это важная и горестная дата в дневнике моего сердца. Где бы в этот день ни находился, я всегда полностью посвящал его человеку, которого я так люблю, - Ницше. Вот и сегодня, спустя 39 лет после его смерти... И сейчас, когда я с утра пораньше отправился в парк на берегу Темзы, во влажном английском воздухе над изумрудно-зелёным газоном сгустилась его тень.
Никогда ещё явление этого гордого европейца, которому было тесно в границах его родины и который так презирал своих соотечественников-мещан, не было таким уместным и неизбежным. Ибо никто не прочувствовал с таким мужественным пафосом необходимость перенести воинственные инстинкты человека на более высокую, наднациональную арену.
Мы присели на скромную скамейку под пожелтевшим осенним каштаном, и я не осмеливался повернуться к нему лицом из страха, что он разгневается и уйдёт.
Мир нынче переживает тяжёлый миг, нагруженный всеми дарами лукавого. Ницше, который посеял опасное семя Сверхчеловека, по ту сторону добра и зла, по ту сторону морали, гуманизма, миролюбия, - как бы он посмотрел сейчас, с каким дионисийским содроганием, на взошедшие кровавые колосья?
Ты сеешь семя, политое твоей кровью и слезами, но оно – независимый голодный организм – уходит от тебя и его более не вернуть назад, ибо ты точно знаешь – жаль лишь, что слишком поздно – что это семя не принадлежит тебе. В твоё нутро его ввергла некая сила, своей жестокостью и бесчеловечием превосходящая любые твои помыслы.
Наши сердца суть женщины, а сеятель, мужчина, – некий грозный невидимый Дракон.
И, чтобы ещё больше умножить тайну, самое свирепое семя часто выбирает себе убежище в самых кротких и чувствительных сердцах.
Таким было твоё сердце, о Великомученник, отец Сверхчеловека.
Я  проследил все восхождения твоего мученичества по ещё теплым каплям твоей крови. Дождливым туманным утром ходил я по узеньким, покрытым грязью улочкам твоей родной деревни и искал тебя.
А потом, неподалеку от маленькой площади с великолепным готическим храмом я разыскал дом твоей матери, где ты часто находил убежище от мучительной лихорадки жизни, обретая покой и снова чувствуя себя ребенком.
Затем были божественные приморские улицы Генуи, где ты так наслаждался морем, нежным небом, скромными людьми, лёгким ветерком...
В жизни ты был таким кротким, бедным и мягким, что женщины с ближайших улиц называли тебя святым. Помнишь, ты строил планы начать очень простую, умиротворенную жизнь: «Быть независимым, чтобы независимость моя никому не мешала. Обладать сладкоречивой тайной гордостью. Спать легко, не пить крепких напитков, самому готовить себе скромную пищу, не водить дружбу с влиятельными людьми, не смотреть на женщин, не читать газет, не желать почестей, общаться только с самыми избранными, а если окажется невозможно встретить избранных, то с простым народом».
Collapse )
Я повернул голову: рядом со мной на скамейке английского парка сидел не до конца сгустившийся призрак. Над нами с рёвом пролетели два самолёта, но призрак не поднял взор, он смотрел вниз на пожухлые жёлтые листья каштана и дрожал, словно его бил озноб. 
Мимо прошел продавец газет, выкрикивая фронтовые новости: в Москве подписан германо-советский пакт, и если в небе ещё был какой-то свет, то теперь он погас.
Чингисхан носил на пальце железное кольцо, на котором было начертаны два слова: «Расти-Русти» – «Сила-Право». Наша эпоха надела это железное кольцо.
Кто провозглашал, что сущность жизни – стремление к распространению и власти и что только сила достойна обладать правами? Кто предрек Сверхчеловека? Сверхчеловек пришел, а его пророк, весь в морщинах, пытается спрятаться под осенним деревом.
После многих лет одиноких панихид, что я справлял по этому пророку-мученику, сегодня впервые я чувствовал к нему столько трагического сострадания. Потому что впервые столь отчётливо видел, что мы – тростинки свирели некоего незримого Пастуха и играем ту мелодию, которую велит нам его дыхание, а не ту, которую желаем мы сами.
Я посмотрел на глубоко посаженные глаза, на крутой лоб, на свисающие усы.
– Сверхчеловек пришел, – тихо сказал я. – Этого ты желал?
Он сжался еще больше, словно зверь, скрывающийся от погони или готовый к нападению. И, словно откуда-то с другого берега, послышался его голос, гордый и раздражённый:
– Этого.
Я чувствовал, что сердце его разрывается.
– Ты посеял, и вот всходы взошли. Тебе они нравятся?
И снова, словно с другого берега, послышался душераздирающий вопль:
– Нравятся!

Когда я, уже в одиночестве, поднялся со скамейки, собираясь уйти, над городом с ревом пронесся бомбардировщик. Самолет, который Леонардо представлял доброй искусственной птицей, приносящей летом с далеких горных вершин снег, чтобы, рассыпая его, освежать города, пролетал нагруженный бомбами.
«Так вот улетают, – подумал я, мысленно обращаясь все к тому же тихому пророку войны, – так вот улетают из разума человеческого замыслы, словно жаворонки на рассвете, но как только их начинает хлестать резкий ветер, они превращаются в голодных кровожадных пернатых хищников.
Несчастный отец взывает, протестуя в отчаянии: “Я не хотел этого! Я не хотел этого!”, но хищные птицы с громким клёкотом проносятся над его головой, словно насмехаясь над ним».

Толедо, часть 1/2

(Первое посещение Казандзакисом Толедо относится к 1926 году.
Перевод и фотографии: kapetan_zorbas; репродукции картин Эль Греко и Сорольи взяты с сайтов соответствующих музеев)

Я всегда представлял себе Толедо таким, каким его изобразил во время грозы Эль Греко: высоким, аскетичным, стегаемым молниями, в то время как шпиль знаменитого готического собора, шпиль души человеческой, пронзает низкие облака. Одна сторона города, с его башнями, стенами и домами, светится в синих отблесках, а другая, полностью чёрная, проваливается в хаос. В моей голове Толедо всегда возникал неизменно с духом Эль Греко: светлый и статный с одной стороны, темный с другой, неприступный, раскинувшийся на вершине стремления, откуда, по словам одного византийского мистика, начинается не безмятежность, но божественное помешательство.

(Знаменитый «Вид Толедо» (1596—1600) и реальный вид города сегодня – изменений не слишком много)

Но когда я добрался до Толедо и начал подниматься по его узким улочкам, было тихое прелестное утро, женщины возвращались со знаменитой арабской площади Сокодовер с корзинами полными зелени и красных перцев, тяжелые колокола собора ударили глубоким усталым голосом, двери залитых светом домов были распахнуты, а в прохладных двориках девушки поливали цветы в узорчатых горшках. Я ожидал грозной встречи в виде молнии, пожара или великой идеи, но она приняла образ лёгкого весеннего ветерка; так часто бывает.

(Сокодовер, главная площадь города)

Жаль, что  в знаменитых древних городах мы ищем живописные руины или романтическое запустение и сплошь яркие декорации, которым так радуется наше поверхностное воображение. Крайне сложно взглянуть на какое-либо место своими глазами, когда до тебя тут успел побывать какой-нибудь великий поэт. Так называемая «Испания» это выдумка нескольких поэтов, художников и восторженных туристов; с тех пор коррида, мантильи, кастаньеты, цыгане Гранады, сигары Севильи и сады Валенсии будоражат фантазию.

Я силюсь избавиться от этого ига. Как сказано в житиях, у человека на плечах сидят  два невидимых духа: на правом – ангел, а на левом - демон. Тем утром я ощутил, как эти двое рассматривают и обсуждают Толедо.

(Мост Алькантара)

Демон, поджав тонкие губы, саркастично процедил: «И это тот имперский город, знаменитый Толедо, который мы так жаждали увидеть? Вот это тяжёлое перегруженное здание – тот самый знаменитый собор? Вот этот пыльный обшарпанный мост – тот самый великолепный Алькантара?  Вспомни города, от чьего вида наше сердце затрепетало - Иерусалим, Миконос, Москву! Вспомни Самарканд и Бухару! Вспомни Ярославль, Новгород и Ассизи! А теперь гляди и не дай романтическим чувствам обмануть себя. Какие тут вонючие улицы, какие страшные женщины, нестерпимые толпы туристов, какая скука! Пошли отсюда!»

А ангел тихим и нежным голосом шептал мне в правое ухо: «Пойдем смотреть Эль Греко».
Collapse )